– Начальница, – скромно сказала Наина Генриховна.

– Реанимационное отделение оставляет желать лучшего, – раздражённо сказал Караханов. – Давление полагается мерить немедленно. И почему я должен лежать… с ней, – он покосился на Марфу Степановну. – Конечно, в нашей стране всякий труд почётен, но всё-таки я – руководящий работник… И потом она, извините, голая. Слухи пойдут.

– Непременно пойдут, – весело согласился Литвинов.

– При моей должности мне положена отдельная палата, – сказал Караханов.

Литвинов подмигнул Наине Генриховне.

– Положена – предоставим, – сказал он, щёлкая тумблером.

– Чего это там загудело? – подозрительно спросил Караханов. – И в голове у меня гудит…

– Что вы там рассказывали насчёт Сталина? – спросил его Литвинов.

Караханов выпятил нижнюю губу и сдвинул брови, пытаясь сосредоточиться.

– Мальчонкой я тогда был, лет семь, да, – проговорил он заплетающимся языком. – Зима стояла, холод жуткий… Стою я на посту с ружьём.

– Мальчонкой, в семь лет, на посту? – не поверила Наина Генриховна.

– Да, мальчонкой! – разъярился Караханов. – Да, на посту, на станции! Ружьё выше меня ростом.

– Он в транс входит, – шепнул Литвинов Наине Генриховне.

– Пять лет мне было, – настаивал Караханов. – Холод, голод, метель… Вдруг вижу – он!

– Сталин? – поинтересовался Литвинов.

– Ты, я вижу, совсем рехнулся! – рассвирепел Караханов. – Поезд! Летит свозь снег. Сквозь пургу.

– Ну-ну, – примирительно сказал Литвинов, поправляя натянувшийся проводок.

– Три года мне было, – сказал Караханов. – Махонький я был… словно грибок. Стою с ружьём, а он – летит!

– Поезд? – спросил Литвинов.

– Дур-рак! – рявкнул Караханов. – Сталин летит!