Димитрий Димитриевич, перегибаясь через край гондолы, разглядывал людей в подзорную трубу.

– Шкатулка у них, Многожёнчик! Фас их! Ату! – возбуждённо закричал он, предвкушая убийства и ставшую совсем близкой победу.

Эх, Димитрий Димитриевич, опытный и беспощадный охотник, не забыл ли ты о тех, кто охотится на тебя самого? Не забыл ли о том, что твоя работа нужна твоим хозяевам меньше, чем ты сам, единственный и неповторимый?

Дана была тебе такая власть, какая немногим даётся в Уре. Твои силы росли, а душа тем временем зрела, как поспевает на бахче дыня, и вот кто-то решил, что плод достаточно налился соком и пришла пора срезать его.

Победят могучего, обхитрят лукавого, ибо всё, на что надеются живущие в этом мире, – трость надломленная, которая, если кто обопрётся на неё, войдёт ему в руку и проколет её. Придёт к человеку смерть, чтобы забрать у него всё, и горько будет тому, у кого не останется чего-то такого, чего смерть забрать не сможет.

Демоны ещё отворачивали лица от Димитрия Димитриевича, но их глаза были полны презрением и гневом. Ничтожество, червяк, возомнивший себя хозяином! Самодовольный человечек понятия не имел, что то, что заставляло их ему подчиняться, уже натешилось своей игрой и вернуло им свободу. Скоро, скоро они отомстят за своё унижение – за чудовищную сбрую, за пошлую бутафорскую краску, которой вымазали их тела, и больше всего за омерзительные, унизительные, невозможные шаровары с цветочками.

– Выхр! – зарычал один из демонов.

– Вохр! – ответил ему второй.

Многожён Шавкатович не успел понять, отчего столь стремительно приблизилась к нему крыша небоскрёба, как он уже об неё ударился и, продавив расцарапанным и ушибленным брюхом перекрытия верхних этажей, остановился под дождём из бетонных осколков. Наполовину свешиваясь с проломленного угла, он заревел от обиды и боли и увидел, как гондолу ударяет о стену.

Из её проволочного плетения вылетел, словно цветок из вазы, Димитрий Димитриевич, и шмякнулся бы он на плиты площади, если бы один из демонов не подправил его траекторию аккуратным пинком. И произошло то, что произошло, и начался новый акт, в общих чертах предвиденный Бафомётом, бывалым зрителем вселенской пьесы.

Прощально сверкнули крылышки на шлеме Димитрия Димитриевича, и он, подобно метеориту, пронёсся мимо Леонида и Росси с коротким, но чрезвычайно выразительным криком:

– А-ать…

Хлюпнуло, чмокнуло, как будто в кастрюлю с холодцом уронили ложку, и до удивлённых свидетелей падения Димитрия Димитриевича донеслись рыдания Многожёна:

– Хозяин… Хозяин…