за чепухи!»

«А теперь, котик, хорошо бы сообразить, кому приснился весь этот сон, – обратилась Алиса к черному котенку. – И перестань играть со своей лапкой, дурашка. Я тебе серьезно спрашиваю. Ведь сон мог присниться и мне, и Черному Королю. Понимаешь, он был в МОЕМ сне, но и я была в ЕГО сне. Вдруг и вправду все это приснилось Черному Королю?.. Чей же все-таки это был сон?»

«А теперь, котик, хорошо бы сообразить, кому приснился весь этот сон, – обратилась Алиса к черному котенку. – И перестань играть со своей лапкой, дурашка. Я тебе серьезно спрашиваю. Ведь сон мог присниться и мне, и Черному Королю. Понимаешь, он был в МОЕМ сне, но и я была в ЕГО сне. Вдруг и вправду все это приснилось Черному Королю?.. Чей же все-таки это был сон?»

Сорок лет до Льюиса Кэрролла, этот же вопрос задал Лермонтов:

«В полдневный жар в долине Дагестана С свинцом в груди лежал недвижен я; Глубокая еще дымилась рана, По капле кровь точилася моя. …Но с пал я мертвым сном. И снился мне сияющий огнями Вечерний пир в родимой стороне. Меж юных жен, увенчанных цветами, Шел разговор веселый обо мне. Но в разговор веселый не вступая, Сидела там задумчиво одна, И в грустный сон душа ее младая Бог знает чем была погружена; И снилась ей долина Дагестана; Знакомый труп лежал в долине той; В его груди дымясь чернела рана, И кровь лилась хладеющей струей».

«В полдневный жар в долине Дагестана

С свинцом в груди лежал недвижен я;

Глубокая еще дымилась рана,

По капле кровь точилася моя.

…Но с пал я мертвым сном.

И снился мне сияющий огнями

Вечерний пир в родимой стороне.

Меж юных жен, увенчанных цветами,

Шел разговор веселый обо мне.

Но в разговор веселый не вступая,

Сидела там задумчиво одна,

И в грустный сон душа ее младая

Бог знает чем была погружена;

И снилась ей долина Дагестана;

Знакомый труп лежал в долине той;