Впрочем, Борис не стал бы называть своих спутников «призраками» или «тенями». Слишком мрачно для него. Скорее – «светочи»! Опять перебор? Высокопарно? Тогда – «фантомы», нейтрально. Горенов снова посмотрел на человека слева. С кем ты идёшь, друг? Кто шагает с тобой плечом к плечу? Сам он любил прогуливаться с Набоковым, с Бродским… С Пушкиным – меньше. Борис наверняка выбирал кого-то не столь стереотипного.

Георгий не разделял мнение о том, будто книги существуют, только когда их читают. Глупость. В том-то и штука, что тексты – другая, альтернативная форма жизни. Быть может, более совершенная. Произведения долгоденствуют сами по себе. Даже те, о которых вы не знали и никогда не узнаете – они всё равно есть и останутся после вас. Сочинения переживают людей, совершают поступки, играют человеком и меняют реальность. Есть несколько способов почувствовать это, и один из них – ходить по Петербургу пешком.

Люма… Разговор с Люмой был важным событием дня. Вообще, всё хорошо… Борис, Орлова… Вскоре авось и с Леной всё нормализуется. Горенов чувствовал, как меняется фаза бытия. Словно ветер на море. Бывает, он предвещает шторм и гибель, но сейчас, наконец, не так. Может быть, и кровавый план Георгия теперь заработает? В окружении книжных фантомов и старого друга он ощутил, как тексты живут «через него». Почувствовал себя одной из тех артерий, по которым буквы преодолевают века. Нет, это не Горенов выбрал, его выбрали.

Каждое из предложений предыдущего абзаца накатилось не в виде отдельной мысли, они хлынули цельной доктриной, собранным мировоззрением, которое автор будто знал, да забыл. Теперь вспомнил. Словно шёпот сфинксов подсказал. Впрочем, где они, сфинксы?.. Далеко. Шептал кто-то другой. Атланты, кариатиды, мостовые, столетние деревья, Мойка, Фонтанка, до Невы тоже неблизко, вековые здания, вышагивающий рядом коренной петербуржец, все создавали благостный шумовой фон, доносящий до Георгия единственную мысль: всё правильно, ты не один, ты важная часть всего этого, не бойся и не сомневайся. Ты не виноват. Ты вообще практически ни при чём. Ты не длань, ты уста, сложенные для речи, но не твоей. Да, совершённые тобою кровопролития – не деяния, а лишь слова, лишь послание в той форме, в какой только и можно, и должно сейчас говорить, чтобы быть услышанным. Покорись и действуй!

Всё пришло столь ясно и чётко, что Горенов ощутил это не как новую идею, но именно в качестве воспоминания, казавшегося знакомым, родным, будто недавний сон. Вообще говоря, способность не обращать внимания на то, откуда появляются и как возникают мысли, фантазии, строки – это особый вид таланта, позволяющий легко верить в чудо и в себя.