По натуре Георгий оставался человеком компанейским. В петербургской жизни его многое радовало, но в то же время озадачивало и расстраивало непривычное одиночество. Таганрогский двор детства был дружным. Флот это, разумеется, команда. После школы много ли он знал о море, кроме того, как оно выглядит, где находится и каково на ощупь? В училище Горенов пошёл не только по традиции, но и чтобы остаться в компании полюбившихся ему ребят. Тех самых, которых не вспоминал уже много лет, встреч с которыми нынче избегал… Но ведь, с другой стороны, в Петербург он переехал вовсе не за тем, чтобы их забыть.

Быть членом команды – часть его естества. Неразрешимое противоречие и загадка таились в том, что его поманила именно литература – дело, за редким исключением, чрезвычайно одинокое. Быть может, самое одинокое на свете. И вот теперь, наконец, он вновь ощущал себя внутри некой общности. Сколько же лет понадобилось!.. Чувство казалось даже более сильным… Словно он кому-то или чему-то принадлежал. Мужчине в этом нелегко признаться, но существовать так Георгий любил значительно больше, предпочитал простому формальному компанейству, единству по принципу спичек в коробке́: «Мы вместе!» Гореть-то всё равно каждая будет поодиночке… Важнее, кто владеет коробком.

Русский язык будто подчёркивал собственничество, образовав фамилии от родовых имён, прозвищ и существительных с помощью суффиксов «ов» и «ев». Особенно хорошо это видно на примере женщин. «Ты чья?» «Я – Петрова». Вот и Надька до сих пор не бесхозная, а «Горенова». Раньше была Клунная, то есть не «чья?», а «какая?».

Но кому принадлежал сам Георгий? Пожалуй, он готов оказаться спичкой в руках какого-то прекрасного автора ради его не менее замечательного замысла… Чем это, в сущности, отличается от Борисова донорства?

Ладно, речь не о том. Будучи во флоте, Горенов принадлежал своей огромной стране. Он был вместе не только с друзьями, дальнейшие судьбы которых его, как выяснилось, не очень-то волнуют, но вдобавок с Петром I, Нахимовым, Маринеско и краденым томиком Есенина. Об этих своих товарищах он не забудет никогда.

Но чей же Георгий сейчас? В чьих руках он вспыхнет и закоптит? Такие вопросы мучительно рифмовались с тем, что Люма велела изобрести себе псевдоним, взять другую фамилию… А если «Петербургов»? Тогда можно сразу на Пряжку, на Фермское шоссе или в Заячий Ремиз, там тихо, хорошо. «Городов»? «Книгин» – точно, бывают же и другие суффиксы. «Текстов»? «Буквин»? Не то, слишком искусственно и не отражает сути дела. Горенов чувствовал, будто принадлежит всему названному сразу, но как объединить эти подходящие, всё прибывающие, но отталкивавшие своей однобокостью понятия? Он перебрал ещё множество вариантов, пока в голову не пришёл тот самый. «Снов». И этим всё сказано! Помимо семантики, в такой фамилии Георгию импонировало, что кроме принадлежности она, в сущности, не значила больше ничего. Что останется, если убрать «ов»? Только «сн», это даже не произнести. Наверное, с таким едва слышным звуком песок бежит сквозь пальцы. Отличный псевдоним! Правда, нужно ещё имя…