— А обязательно? — спросил. — Для чего уколы делают?

— Для скрепления любви.

— Ну-у…

— Что ну? Что ну?.. Ну, от двоек, мальчик! На выбор! Тоже не устраивает?

— А почему такой длинный мне укол? А если насквозь пробьёте?

— Чоча зашьёт дырку. Дратвы и смолы хватит…

Она чуть столкнула верх трусов, сделала мне маленький прокол-укол. И важно удалилась.

Из комнаты напротив вышатнулась тётя Паша, Юрки Клыкова мать. Была она вся пухлая.

Тётя Паша трудно подсела ко мне на койку.

— Сбедил себе ножушку? — одышливо спросила. — И, похоже, очень… Как же ты так?

— Да умеючи разве долго? Да если ещё ваш Юрик поможет?..

— Юрша? — Тётя Паша разбито плеснула руками. — Ка-ак? Когда? Где это связалось?

— Да вы не расстраивайтесь… Совсем в полной случайности… На футболе… Юрка совсем не хотел…

— Да что… Хотел не хотел, а нога толще ведра. Так распухнуть…

— На Юрке вины никакой. Сам я виноват.

— Какая беда привяжется… Попал сюда… в долину смерти… Что ж делать теперюшки? Лечись, дольчик.[152] Привыкай. Я вон за две недели уже привыкла. Вся своя… вся смелая… Совсем неходячка… Врачуны жи-иво вольют здоровья… Я смотрю, ты уколов боишься? А ты им назло не бойся… У нас две сестры. Одна делает уколы — как муха укусила. «Я сейчас, минуточку! Болей никаких не будет». Почешет и не заметишь, как уколола. Прямо руками здоровье даёт. Когда её нету, все в окна выглядают, всегда ждут, как Паску. А другая, вот ушла, — все трясутся. Так боятся. Колет долбёжка — как ножом пыряет!

— Клыкова! — шумнула сестра из темноты прихожей. — Хватит трындыкать… Что вы ноете? Просите дополнительный укол? Почему вы свой боевой пост оставили? Давай, давай к себе в палату! Живолётом!

Тётя Паша выразительно посмотрела на меня — а я что говорила? — и, разбито охая, поскреблась в свою палату.

Скоро сестра снова выявилась с градусником. В который раз! Что она раз за разом пихает мне под мышку градусник?

— Все кругом тяжёлые, один ты, хухрик-мухрик, лёгкий, — ответила на мой немой вопрос.