Говорил он на полном серьёзе, но глаза выдавали его. Украдкой посмеивались.
— Не выёгивайся, — буркнул я. — Кончай эти хаханьки.
— Пожалуйста, — постно ответил он. — Моё дело пятое. Отзвонил и с колоколенки. Закрываю, джигиток, сеанс ликбезсекса. Всё, молчок. Больше никаких алалы. Я с докладом отчавкался и между нами — дохлый бобик!
Хабарик, остаток папиросы, он притушил о каблук и побрёл назад в комнату, рассеянно мурлыча:
Юрик накрыл выключатель ладонью и, повернувшись на порожке, кинул мне в коридор с напускной строгостью:
— Так и будешь там торчать, как дуля в компоте? Чего лыбишься? Кончай подсматривать! Да здравствует темнота — верный друг молодёжи!
И, кисло морщась, щёлкнул выключателем.
— По дотам! — зычно, с подхлёстом скомандовал Юрик. — Да не перепутай!
Сахарная истома подсекла меня, я еле удержался на ватных ногах. Пересохло во рту. Тонным булыжником заколотило по рёбрам сердце. Бух! Бух! Ух! Как колокол во мне вечевой.
На удивление, я подозрительно прытко сориентировался в темноте и без компаса быстро нашёл
Женя сидела, лодочкой уронив руки меж коленей.
Её калошики смирно стояли у ножки койки. И как в чёрные зеркальца в них смотрелась луна. (На окнах не было занавесок.)
Белые носочки Женя обстоятельно расправила, уложила отдыхать на фанерный чемоданишко под койкой.
— Отвернись.
Я, кажется, отвернулся, но не настолько уж, чтоб совсем ничего не видеть.
Женя сняла платье, и оно, хрустко охнув, бело изогнулось на спинке кровати.
Мы с головой закрылись одеялом.