Частичная смена состава пограничного населения в дальнейшем усилила легитимность постепенно ограничиваемого пространства и связала подданных и властителей. Больше не было русских официантов на станции Маньчжурия, которые обслуживали бы японских посетителей на китайском языке. Люди, говорящие только на русском или китайском и никогда не бывавшие в соседней стране, потеснили людей с межкультурным опытом. Подавляющее большинство новых жителей никогда в жизни не пересекало международную границу. Граница приобрела и идеологическое значение, наполнилась новыми смыслами и новой законностью. На новых жителей пограничья, не обладавших межкультурным опытом, можно было воздействовать посредством государственной пропаганды, которая, используя понятия «закрытая» и «священная» граница, изображала землю за рекой чуждой и враждебной.

Послевоенные десятилетия ознаменовались дальнейшим расколом. Государственные партийные бюрократы в Москве и Пекине, находящиеся в тысячах километров от границы, преуспели в уничтожении «пограничной культуры». Разделение было уже не просто физическим, во многих смыслах граница превратилась в психологическую стену, воздвигнутую в сознании как жителей, так и приезжих. Межграничные связи в советско-китайском пограничье, по сравнению с периодом Маньчжоу-го, действительно усилились в союзнический период, но эти связи существовали по сути только на государственном уровне и всецело регулировались Пекином и Москвой. В 1950-х годах во время расцвета двусторонних обществ дружбы молодежные делегации, ансамбли песни и пляски часто участвовали в мероприятиях и массовой пропаганде за мир, о чем активно писали государственные СМИ, в то время как местные жители не могли пересекать «дружественную границу» для реализации своих повседневных нужд. Это противоречие демонстрирует, как якобы открытая граница на деле была закрыта для обычных людей, а якобы закрытая всегда оставалась преодолима для определенного контингента. Центральные правительства Пекина и Москвы пресекли неформальные межграничные контакты и взяли под свой контроль все экономические, общественные и культурные обмены. Обострение советско-китайских противоречий в конце 1960-х годов привело к замене риторики дружбы враждебной пропагандой, которая реанимировала образы врага, сформированные в период противостояния с Маньчжоу-го. Однако тот факт, что граница была теперь закрыта и население обеих сторон в течение сорока лет не контактировало, наделил эти образы невиданной прежде силой.

Несмотря на чрезвычайно высокую степень изоляции, советско-китайское пограничье было также продуктом людей, которые его населяли. Жители, обладавшие возможностью пересекать границу, и участвовавшие в ее поддержании, влияли на характер режима. Вера Николаевна Золотарева, например, сцепляла и расцепляла товарные вагоны, направлявшиеся в Китай. Она относилась к той малочисленной группе советских граждан, которым было позволено ездить по работе в город Маньчжурия во время советско-китайского раскола. Ее перемещения строго контролировались и ограничивались профессиональными обязанностями. Она отмечала дружелюбие китайских коллег-железнодорожников, но никогда не подвергала сомнению советский пограничный режим. Золотарева точно знала, где проходили красные линии системы жесткого пограничного контроля. Она поддерживала его из преданности своему государству. Обычные жители запретных зон вдоль Аргуни более не могли открыто препятствовать введению механизмов жесткого контроля. Однако даже когда местные жители уже не играли прежней роли в формировании советско-китайской границы, они обладали выбором – содействовать или пассивно сопротивляться.