– И нет, это неправда, – настаиваю я. Конечно, глупо по собственной воле поднимать вчерашнюю тему, но какая-то часть меня упорно хочет добиться своего, каким-то образом взять и убедить их отбросить все улики и поверить в мою ложь. – Утверждение агента Карлайла о том, что я входила в Большой дом, – неправда.
Доктор Эрнандес заканчивает писать и откладывает ручку.
– Гм, интересно, – говорит он.
– Почему?
– Я просмотрел видеозапись, на которую ссылается агент Карлайл. Я видел, как ты вошла в Большой дом и вышла оттуда через шесть минут, видел своими глазами. Поэтому я знаю, что ты что-то скрываешь, пускай и не знаю, что конкретно. И меня это не смущает, Мунбим. Подробности событий того утра крайне важны для агента Карлайла и его коллег, но я не следователь. Меня же интересует другое: почему ты отказываешься говорить об этом, что бы там ни случилось.
– То есть вы тоже считаете меня лгуньей, – заключаю я.
Доктор Эрнандес улыбается.
– Думаю, нам обоим известно, что ты умалчиваешь часть правды. Галлюцинациями или бредом ты не страдаешь, как и потерей памяти. Полагаю, ты осознанно предпочитаешь молчать. Если желаешь обсудить свой выбор, буду только рад, но и если хочешь сменить тему, это нормально.
– Давайте поговорим о чем-нибудь другом.
Мы с Хани сидим за столиком в кабинете групповой терапии и молча наблюдаем, как развлекают себя наши Братья и Сестры.
Когда я вошла, то сразу заметила покрасневшие от слез глаза Джеремайи, хотя на мой вопрос он категорично ответил, что не плакал. Теперь он и Аврора играют с «Лего», и с виду у него все в порядке, хотя знать наверняка, что творится в голове у каждого из них, невозможно.
– Рейнбоу мучают ночные кошмары, – тихо произносит Хани. – Она сказала мне, что ей снится пожар.
– Неудивительно, – морщусь я.
– Она рассказывала, что оказалась в ловушке в своей комнате, – продолжает Хани. – В Двенадцатом корпусе. Огонь подбирался все ближе, а она лежала на кровати и не могла пошевелиться. Кричала, звала на помощь, но никто не приходил.
Я представляю, как Рейнбоу и другие дети с поднятыми руками шли по двору к главным воротам, а вокруг ревело пламя, со всех сторон летели пули, смутные силуэты мелькали в дыму, а люди, которых эти дети знали всю жизнь – родные братья, сестры, мама с папой, – падали на землю и, истекая кровью, умирали. Тот факт, что выжившие не превратились в кататоников, мог бы сойти за чудо – если бы я верила в чудеса.
Груз вины, давивший на меня изнутри при виде них, рассеялся, и я благодарна за это. Искренне благодарна. И все же, когда я смотрю, как они играют, смеются и болтают друг с дружкой, мне не становится легче. Пожалуй, я чувствую себя даже хуже: признать, что ты ничего не можешь исправить, теперь сложнее.