Я была уверена, что больше никогда не увижу Нейта, так, может, мое подсознание сочло, что сохранять его образ нет смысла, что поддерживать воспоминания о нем слишком больно? Я карябаю карандашом по бумаге, пытаясь каким-то волшебством сотворить картинку из воздуха: благородные очертания лица, зелень глаз, красивые полные губы, обычно приоткрытые в улыбке, от которой у меня все плавилось внутри.
С первой попытки получается вообще не похоже, поэтому я сминаю листок и с досадой отбрасываю в сторону. Второй и третий дубли не лучше, и я уже чувствую, как в душе начинают разгораться первые угольки злого разочарования. Однако на четвертом рисунке уже кое-что просматривается. Это всего-навсего беспорядочное нагромождение штрихов, и все же в центре, если взглянуть с правильной стороны, можно увидеть изгиб подбородка Нейта, резкие контуры нижней челюсти. Я позволяю карандашу скользить по бумаге, пытаюсь изобразить глаза Нейта и всегдашнюю теплоту его взгляда, но мозг отказывается мне помогать. Он возмущенно напоминает, что Нейт был лжецом, профессиональным лжецом, и что ему не было до меня ни малейшего дела, и рисунок моментально теряет ту правдивость, которая только-только в нем появилась.
Я комкаю листок и швыряю его в стену. Он рикошетит на пол, падая рядом с остальными, а я откидываюсь на спинку стула и пытаюсь думать. Каково это – притворяться кем-то другим? Что за человеком надо быть, чтобы справляться с этой задачей и выглядеть убедительно, да еще так долго?
Я досадливо морщусь и мысленно велю голосу замолчать, потому что это не одно и то же. Это совсем другое. Может, я и не говорила Братьям и Сестрам, что моя вера слабеет, но при этом оставалась той, кого они знали, оставалась самой собой, тогда как Нейт прожил на Базе больше двух лет под маской другого человека. Его приняли в Семью, любили, доверяли ему, а он все высматривал, подслушивал, лгал и строил тайные планы.