Наверное, не в каждом великом поэте присутствует – во всяком случае зримо – ребенок, но тому, кто водил знакомство со многими из них, хорошо знаком этот типаж – откровенно инфантильный и с легкой хитрецой. В Таможеннике Руссо есть что-то от Верлена. Писатели, полагавшие, что не воспринимают его всерьез, еще долго после его смерти слышали вальс, который наигрывал им его призрак. Даже если они утверждали, что общаются с ним ради смеха (что было неправдой), они сделали все, чтобы его прославить. Даже если бы он не написал ни одной картины, человек, собиравший вокруг Пикассо (опять-таки «смеха ради») Брака, Аполлинера, Сальмона и Гертруду Стайн, стал бы мечтой многих поколений. Когда бездари-шутники привели к нему самозванца, выдававшего себя за Пюви де Шаванна, он просто сказал: «Я тебя ждал». Этот простодушный добряк из Плезанса если и мог прослыть идиотом, то лишь в той же мере, в какой им слыл герой Достоевского. «Смирение есть страшная сила…»

Он был не столько примитивистом, сколько переводчиком с языка вечности. Мне довелось слышать, как читал свои стихи последний великий лезгинский поэт. Никто в зале не понимал его языка, но поэты десяти национальностей чувствовали, что с ними говорят века. Руссо принадлежит к тому же семейству. Если бы он не умел писать свои девственные леса, его пригородные пейзажи выглядели бы иначе. В «Экзотическом пейзаже» 1905 года он изобразил схватку зверей – сюжет, пронизывающий четыре тысячелетия человеческой истории от Шумера до Александрии и подножий Великой Китайской стены. Над фигурой льва, которого он не видел в Мексике, потому что львы в Мексике не водятся, изображена сова, подсмотренная в Ботаническом саду, – древний символ демона. Лошадь на картине «Война» напоминает живопись мадленской эпохи. Все лучшее в его искусстве связано с прошлым вне времени… Он не был необходим для возрождения наивного искусства: примитивисты справились бы и без него. Но он потянул их за собой, как мастера прошлого тянули за собой учеников; аноним, подписывающий свои работы, простак, находящий меценатов, займет в живописи подобающее ему место, как после кубистов в нее пришли абстракционисты. После смерти Таможенник Руссо стал основателем новой школы. Но его настоящая школа – это не примитивисты, которые его копируют или следуют его стопами. Потому что, хоть он и измерял у своих моделей носы, его прикладное, как у Босха, искусство на самом деле искусство фантастическое. Это искусство определяется не тем, что оно видит, – в разгар импрессионизма, ибо Руссо был на девять лет старше Ван Гога, – но живописными свойствами его мечты. Если «Таможня» достойна Уччелло, то одновременно она представляет собой пейзаж с привидениями – взгляните на мужскую фигуру на стене. Руссо поет нам вечную песню, рассказывает о смене времен года, показывает сетку древесных веток на фоне неба и кучи рыжей листвы на земле, и делает все это с той же безоружной убедительностью, с какой раннехристианские художники выражали свое религиозное чувство. Помимо таланта, он ценен для нас своим бегством от истории, которое мы воспринимаем как освобождение, а вовсе не своей наивностью – его побочным эффектом.