Всякое подлинное искусство ставит свои средства, даже самые жестокие, на службу определенной стороне человека, к которой явно или подсознательно обращается. В самом натуралистичном гангстерском романе не больше крови, чем в «Орестее» или «Царе Эдипе», но кровь там имеет совсем другое значение. «Жизнь, – утверждает Макбет, – это – только тень, она – актер на сцене. Сыграл свой час, побегал, пошумел – И был таков»[23]. Но вот ведьмы, которые под звуки боевых песен дирижируют негромким оркестром судьбы, наполняют пьесу «Макбет» глубоким смыслом. Грюневальд и Гойя не бессмысленны. Не следует путать вырезанные из журналов фотографии красоток с греческими и индийскими ню, особая чувственность которых связывала человека с космосом. Не существует искусства без стиля, а любой стиль подразумевает значимость человека, его ориентацию на высшую ценность – провозглашаемую вслух или хранимую в тайне, и не важно, называем мы ее искусством или живописью, как это происходит в современном мире. Область удовольствия привязана не к ценностям, а к ощущениям; ей знакомо лишь чередование мгновений, тогда как искусство и культура давали человеку чувство если не вечности, то долгого существования, и стремились сделать из него нечто большее, чем довольного обитателя вселенной абсурда.

Напрасно задаваться вопросом, позволяют ли средства выразительности кинематографу стать искусством: эти средства давно поднялись выше театральных. Но ни убедительность, с какой кино воплощает вымысел, ни широта его распространения ничего не меняют в том факте, что, подобно роману, кино может идти навстречу массам или завоевывать массы, но не может им подчиняться. Роман родился не благодаря лучшей и более тонкой отделке банальной истории, а благодаря тому, что нашел свое выражение трагедии и человеческого опыта: «Преступление и наказание» – не блестящий детектив, а восхитительный роман, интрига которого строится вокруг преступления. И роман, и кинофильм, подчиненные массам, нуждаются в одном таланте – таланте рассказчика, который гарантирует воздействие писателя на читателя, как сентиментальная чувственность гарантирует воздействие на слушателя танцевальной музыки, а талантливо изображенная картинка – на зрителя. Ни один гений не способен создать великое произведение, потакая вкусам публики: Виктору Гюго так и не удалось мифологизировать условность «Отверженных». Манера письма может быть декорацией, прилепленной на стену, но к ней нельзя добавить искусство, потому что искусство – это глубина.