Именно благодаря этому, а не формам (хотя бегство от времени подразумевает определенные формы) он выходит далеко за рамки лубочной картинки и достигает глубин народного искусства. Таких же плоских, иногда темных, иногда белых, но часто призрачных зверей мы находим у американских «примитивистов», в «Лошади» из музея Уитни или в «Буйволе» из музея Санта-Барбары. Поэтичность позволяет отделить его произведения от других, выполненных в некогда презираемом стиле, и увидеть их как нечто цельное; чистота чувства, колорит и определенная система форм – достаточно взглянуть на «Лето», «Бют-Шомон» и некоторые пейзажи – делают его картины столь же далекими от современного ему искусства, как и от творчества примитивистов, но он с соблюдением всех пропорций возрождает древнее искусство, как мастера Ренессанса возрождали античное. Такова восхитительная привилегия творчества! Седые волосы вдовца, играющего на флейте, наводят на мысли об одиноких грустных вечерах; по портрету Клеманс как будто незаметно прошлась рука Микеланджело, отыскавшего «Лаокоона». В убогой мастерской в Плезансе раздавалась простенькая мелодия «Заклинательницы змей», и на ее звуки устремлялись самые древние идолы и оживали самые древние сны человечества.

Народного искусства больше не существует, потому что больше нет народа. Наши современники, даже живущие в сельской местности, слишком привязаны к городской цивилизации, и тем самым отличаются от ремесленников и крестьян эпохи великих монархий не меньше, чем от тех, кто жил в Средние века. В самом слове «народ» – в том смысле, какой вкладывает в него Рец, рассуждая о парижанах, – уже содержится фальшь; если бы кардинал опирался не на Париж, он говорил бы о буржуа или населении. Народ, покупавший на ярмарке лубочные картинки и певший народные песни, вел свое происхождение от древнейших цивилизаций земли, хранил память об этом и едва умел читать.

Когда на смену кантилене пришло радио, ксилографию сменили фотографии в иллюстрированных журналах, а рыцарские романы – детектив, мы заговорили о массовом искусстве, смешав два разных понятия: искусства и способа создания вымысла. Роман для массового читателя существует, но не бывает массового Стендаля; есть доступная массам музыка, но нет массового Баха или даже, что бы кто ни утверждал, массового Бетховена; в массовой живописи нет и не может быть ни Пьеро делла Франчески, ни Микеланджело.

Принято думать, что фикция внедряется в коллективное сознание за счет действия компенсаторных механизмов, а также потому, что каждый из нас ассоциирует себя с одним из ее героев. Но фильмы, в которых миллиардер женится на швее, не более популярны, чем легенды о принцах, взявших в жены пастушку; они так же доминируют в культуре, как Геракл – в греческой мифологии. Легенда о Сатурне – это не компенсация. Мир вымысла не сводится к нарративу: повествование создает вымысел, но оно же им и вызвано. Сказочная страна волшебна сама по себе, вне зависимости от приключений героев. Волшебство, как и область сакрального, чьим младшим братом оно, возможно, является, принадлежит к Иному миру – иногда утешительному, иногда ужасному, но всегда отличному от реального. Каждая служанка мечтает выйти замуж за принца, желательно на белом коне, но «Золушка» – не слащавый любовный роман, потому что крыса, превращенная в кучера, а тыква – в карету, играет для сюжета не меньшую роль, чем, собственно, свадьба. История Золушки – это история волшебства, и здесь действует общий для всех волшебных сказок персонаж – добрая фея. Феноменальный успех «Фантомаса» объясняется не только фигурой заглавного героя: в жанре нуар на смену гениальному сыщику пришел сначала бандит-герой, а затем и бандит-негодяй, но аудитория осталась прежней, как неизменной осталась волшебная составляющая этого вымысла. Освобожденная прародина человечества, волшебство дает пристанище разным народам и каждый из них делает своим. Между тем, история его последовательного вторжения в культуру весьма показательна. Если из его трагедийной подоплеки, присутствующей всегда, от Сатурна до любовного зелья Изольды, так и не исчез сказочный народец, то сама волшебная сказка христианизировалась: «Золотая легенда» нашла широкое распространение, и родился рыцарский роман. Населенный ангелами, святыми и воителями (не говоря о демонах и странных существах, явившихся из экзотической вечности), волшебный лес вымысла становится громогласным эхом средневекового человека, как фаблио стали эхом человека Античности. Коллективные фантазии долго звучали хором, но не бредовым, а состоящим из сменяющих друг друга упорядоченных слоев.