Показательно, что даже плохая живопись, плохая архитектура и плохая музыка могут быть обозначены только общим термином «искусство». Мы называем живописью и свод Сикстинской капеллы, и образец самой примитивной лубочной картинки. Между тем, искусством живопись делает не расположение красок на той или поверхности, а качество этого расположения. Возможно, существование этого единственного термина объясняется тем, что возникновение плохой живописи – достаточно недавнее явление; не бывает плохой готической живописи. Это не значит, что вся готическая живопись прекрасна; это значит, что отличие Джотто от самого посредственного из его подражателей имеет иную природу, чем отличие Ренуара от иллюстраторов журнала «Парижская жизнь», с одной стороны, и представителей академической живописи, с другой. Произведения, созданные в рамках верующей цивилизации, выражают одно и то же отношение художника и подразумевают одну и ту же функцию живописи. Джотто от многочисленных Гадди отличает степень дарования; между Дега и его соучеником Бонна лежит пропасть; Сезанн и официальное искусство – это не просто два противоположных монолога, но и два противоположных диалога: Сезанн никого не стремится очаровывать. Если не существует термина, пригодного для обозначения всего, что выражает величие человеческого языка, – линий, звуков, слов – того, что объясняет их почти физическое воздействие на нас (потому что термином «музыка» мы называем не только Баха, но и самое слащавое танго, и даже просто звуки, издаваемые музыкальными инструментами), то потому, что было время, когда разделение этих понятий не имело смысла: тогда на музыкальных инструментах исполняли только настоящую музыку, потому что другой не существовало. Конфликт между искусствами и способами их воплощения вовсе не извечен; в живописи он начался с болонской школы, иначе говоря, с эклектики. В романскую эпоху его просто не могло быть. Символом искусства, которое слышит народ внутренне единой (но ни в коем случае не тоталитарной) цивилизации, служит «Черная Мадонна»: до начала нынешнего века многие образы Богоматери, привлекающие толпы паломников, изображали чернокожую женщину: в них было меньше всего обыденно человеческого, а потому больше всего сакрального. Обложка с Фантомасом, иллюстрации к бульварным романам и портреты Гитлера и Сталина – это не Черные Мадонны. Единственное искусство, способное разговаривать с толпой, не обманывая ее, основывалось не на реализме, а на иерархии мечтаний, направленных на нечто сверхчеловеческое, и именно оно жило и развивалось от Шумера до кафедральных соборов, когда само понятие искусства еще не успело сформироваться.