Потом настал день, когда герой прекратил свое существование; точнее говоря, он утратил душу.

Начиная с XVII века в вымышленной стране появляется – чем дальше, тем настойчивее, – персонаж, находящийся не в ладах с законом. Образ вора-джентльмена, столь же реальный, как образ Кота в сапогах, имеет совершенно иную природу, чем идеализированный (пусть и с опозданием) образ кондотьера. Если в середине XIX века из живописи исчезает фикция, то, возможно, потому, что художники перестали верить как в легендарных персонажей прошлого, так и в героев новой художественной литературы. Делакруа пишет легенду, но смотрит на нее через призму поэзии, а не романа. Никто не изображает героев «Парижских тайн», хотя они будоражат воображение всей Европы; начиная с Бальзака интерпретаторами современного вымысла становятся иллюстраторы; «Три мушкетера» и «Отверженные» являют собой последние образцы легенды; рождается Флобер. Искусство станет искать волшебство в экзотике и истории, изучение которой понемногу сотрет с нее налет фантастики. Последний «положительный герой» Франции – Наполеон, но осторожный Мессонье изобразит его уже потерпевшим поражение; мы с трудом способны представить себе его портрет, написанный Сезанном. Никому не удалось заместить собой фигуру Наполеона; когда разрушен внутренний мир, из мира воображаемого уходят герои и святые.

Напрасно думать, что современная толпа обязательно ждет от искусства глубокого переживания. Напротив, эмоции, которые оно вызывает, часто поверхностны и несерьезны и не выходят за пределы любовных сантиментов, напускной набожности, любования насилием, некоторой жестокости, коллективного тщеславия и похоти. Мужчина и женщина, участвовавшие в Сопротивлении и чувствовавшие братскую связь со множеством не знакомых им людей, приходя в кино, не ждут, чтобы им показали, как выглядит это братство, зато мечтают попасть в мир романтики; но романтические удовольствия не объединяют, а разъединяют людей. Можно объединить тысячи людей одной верой или надеждой на революции, но в этом случае (вопреки заявлениям пропаганды) они из безликой массы превращаются в сообщество себе подобных; их объединяет действие и то, что, по их собственному мнению, значит больше, чем их собственная жизнь. Всякая коллективная добродетель рождается из единства. Но подлинное единство не сводится к чувству: христианство и буддизм вызвали к жизни искусства, воздействующие на чувства, но, стоило убрать из подобной конструкции Христа, и мы не увидели ни нового Шартрского собора, ни нового Рембрандта; нам осталось восторгаться Грёзом. В цивилизациях, объединенных Истиной, искусство питало самым высоким вымыслом то высшее, что есть в человеке. Но если рушится это очевидное единство, освобожденный вымысел демонстрирует собственную действенность. Ему необходим не идеальный, а выдуманный мир. Искусство пытается вынудить его к добротности; он стремится от нее избавиться – и вместо кафедральных соборов мы получаем коммерческий кинематограф. И тогда мир волшебного прячется в комизм, а в пространстве разрушенного внутреннего мира и разобщенного воображаемого мира процветают искусства, призванные лишь доставлять удовольствие.