Путь к независимости

Путь к независимости

На протяжении всего 1917 года независимость Украины даже большинством самих украинцев не воспринималась как нечто, к чему следовало бы активно стремиться.

Вместе с тем, эволюция восприятия идеи независимости Украины на протяжении исторически ничтожного срока – с февраля 1917 года, когда она была нереальной, до января 1918 года, когда она стала свершившимся фактом – неплохо укладывается в схему, которая в современной терминологии называется «окном Овертона» (иногда говорят «окно дискурса»). Джошуа Тревиньо (Joshua Treviño) выделял следующие этапы эволюции идеи на пути к легитимности: немыслимое (unthinkable); радикальное (radical); приемлемое (acceptable); разумное (sensible); популярное (popular); общепринятое (policy){1046}.

Механизмов, которые в данном случае продвигали «окно» через эти этапы, было, как представляется, два: отношения Украины (УНР) с российским центральным правительством и мирные переговоры в Брест-Литовске со странами Четверного Союза.

До Февральской революции обсуждаемую идею следует отнести к категории немыслимого. (Был Михновский сотоварищи, но всерьез их не воспринимали.)

На Всеукраинском национальном конгрессе в апреле речь шла не более чем об автономии. «Конґрес ніяких ні сепаратистичних, ні “самочинних“ тенденцій не виявив <…> самостійницькі промови зустріли цілковиту неприхильність Конґресу», – утверждал Владимир Винниченко{1047}. На этом этапе представляется адекватным говорить об идее независимости как о радикальной.

Соглашение с Временным правительством и II Универсал в июле, казалось, положили конец «самостийническим» тенденциям. Однако вряд ли будет ошибкой утверждать, что и до, и после этого соглашения российские власти (и, что немаловажно, обыватели) рассматривали даже автономию Украины как некое недоразумение, аберрацию. Тот же Винниченко рассуждал о привычке русского интеллигента «дивитись на українців, як на “хахлоф“, як на частину руського народу, тільки якусь собі смішну, недозрілу, гіршого сорту, щось вроді візника чи кельнера серед національного громадянства Росії <…> добродушно “по барски“ похльоскувать “хахла“ по плечі, говорить йому “ти“ й часом давать ляпаси на кухні»{1048}. Такое отношение не могло не вызывать ответную реакцию. Но речь, конечно, не только об эмоциональном, обывательском восприятии русско-украинских взаимоотношений. Как это происходило, начиная с весны 1917 года, и повторится, в иной форме, через семьдесят – сто лет, усилия официального Петрограда (Москвы) по удержанию Киева в сфере своего влияния вызвали результат, прямо противоположный желаемому.