литконсультант Даля Милкина».

— Понятно, — вздохнул Викентий Сергеевич и вернул рецензию.

— У меня к вам несколько вопросов. Вы позволите?

— Ради бога. Пожалуйста.

— Я буду спрашивать прямо, хорошо? И если вам покажется, что я слишком бесцеремонен, не отвечайте, я не обижусь. Договорились?

— Пока вы излишне церемонны.

— Если не ошибаюсь, прошло двадцать лет после описываемых в повести событий... И мне интересно... Вот ваша история, Викентий Сергеевич. Она изложена правильно? Все так и было?

— Что вы имеете в виду?

— Лагерь. Ваше возвращение.

— А там, по-моему, ничего не изложено. Только упомянуто... Да, был донос. Невиновного посадили. Дали подумать семнадцать лет. А потом выпустили, но не потому, что вовремя разобрались и решили исправить ошибку, а потому, что сильный человек помер. Наверху... У нас, как правило, перемены после похорон. Особенно крупные после похорон, вы заметили?

— Никиту не хоронили.

— Правильно. И по сути ничего не изменилось.

— Вас реабилитировали?

— О, да. «Извините, — сказали. — Ошибочка вышла. Просто недоразумение».

— До сих пор не можете простить?

— Вам сколько лет?

— Сорок. С небольшим.

— Дело не в этом, молодой человек... Нашу политику непосредственно перед войной тоже многие называют ошибочной. Но войны могло не быть, вы понимаете? Не быть вовсе?

— Нет.