Телегу к их приходу опростали. Какой-то мальчик лет десяти, отойдя под неспелую рябину, тоненько и чисто играл на трубе. Девушки стояли, сбившись кучкой, и плакали, глядя на свежевырытую могилу. Неподалеку, спокойный к смерти, пасся потный конь. Девушка в сером пальто и черном платке, устилавшем и плечи, сказала, что можно прощаться.

— Маша, — шепнул Афанасий.

Гроб обходили по кругу. Постояв в молчании, отступали. Кланялись. Падали на колени. Обнимали, рыдая.

Брызнули слезы... Мама... Смерть омолодила ее, сделала резче черты... Прости... Тронул губами холодный горький лоб... Прости...

Завыла в голос девушка, упала, катаясь по траве.

Маша постояла в изголовье, скорбно глядя вниз, и, отвернувшись, кивнула парням.

Под стук молотков, вбивавших в крышку гвозди, прятавшийся под рябиной мальчик заиграл наполненнее, печальнее, горше. Гроб на ремнях спустили, и мелко и больно застучали по дереву рассыпчатые горстья земли.

— Прощай... Земля тебе пухом...

В шесть лопат закопали. Из глинистой жижи слепили могильный холм. Воткнули деревянный крест.

Иван отошел на качающихся ногах.

Там, у могилы, тихо разговаривая, собирались в обратный путь.

Он попетлял среди крестов и деревьев (стволы и кроны сделались белыми, но его это не удивило). Чалый конь, настороженно вскинув морду, уставил на него подслеповатый глаз. Теперь, сблизи, Иван видел, что он не чистой чалой масти, а с вкраплениями белых пежин. Пожилой, с судьбой. Бока его мерно вздымались. Пучок недоеденной травы прилип к нижней губе.

— Что, парень?

— Тяжко... Не могу.

— Все равно. Надо жить дальше.

— Больно... Понимаешь, вроде... пуповина... оборвалась.

— А разве ты ей родной?

— Родней не бывает.

— Ну а родной, тогда не рвется.

— Она умерла.