— Ржагин.

— Фу-ты, — выдохнул он. — Что же ты мне пудришь?

— Афанасий, милый. Ей-богу, не понимаю.

— Ты ж на похороны приехал?.. Или нет?

— Чирей тебе на язык. Какие похороны?

— Кончай ты. Брось... Шуточки у тебя. Сам видел, как Машка телеграмму тебе отбивала.

Иван стиснул ему руку.

— Там... мама Магда?

— А кто ж еще?

Рвануло внутри. Потом легкий щипок. Какая-то подпорка вылетела, и его зашатало. Голова закружилась... обмяк.

— Ты чего?.. Белый весь... Позвать на помощь?

— Не шуми... Оклемаюсь.

Афанасий, приобняв, поддержал. Постояли. Хвост похоронной процессии, утягиваемой уже невидимой лошадью, вползал на палевую макушку холма.

— Брат, значит.

— Ага.

— Надо идти, Афанасий.

— Мы помаленьку. Ты за меня. Держись давай.

— Как же это, а?.. Как?

— Не болела она. Не мучилась. Сказала, расхотела жить, и все. Чудеса, я тебе доложу. Вроде наперед знала, когда умрет. Называла день и час. И совпало. Созывала по одиночке, по двое, вроде по делу, наказывала, что и как, распоряжения отдавала, а сама, вишь, прощалась. С Машкой надолго запиралась, разговаривали. Должно, хозяйство ей передавала... Ну, женщина — сила...

Выгоревшую траву на вершине холма до корешков общипали коровы. Натоптанные ими тропы вились по склонам то бурым, то коричневатым серпантином. На открытом ветрам хребтообразном взлобке ни кусточка, ни деревца. Лишь в крохотной впадинке, где погост, как знак отмеченности, святости места — статные, неохватные липы да жавшиеся к ним молодые худенькие рябины. Отсюда, сверху, открывались дали — поля, река, знаменитые российские дороги, кусок неприбранного поселка, растекающийся по распадкам лес.