– Не говори так, Ван Меегерен. Когда ты вернешься, я…
– Лоррен,
Она почувствовала смятение и гнев.
– Ван Меегерен, будь любезен, заткнись!
Она заплакала. Слезы лились по щекам и все никак не останавливались.
Он взял ее за руку.
– Не выбрасывай мои диски Суфьяна Стивенса[191] и Леонарда Коэна, договорились? – пошутил он. – А главное, не позволяй Гонзо слушать у нас дома Энрике Иглесиаса. Это табу.
На мокром от слез лице Лоррен появилась слабая улыбка. Ей хотелось пошутить в ответ, но не было сил. Она даже слова промолвить не могла из-за комка в горле.
– Ты должна держаться, – очень серьезно произнес Лео. – Я хочу, чтобы ты была сильной. Ради меня, ради
Она кивнула. Закрыла глаза. Снова открыла.
– Знаешь что, Ван Меегерен, ты мерзавец, раз бросаешь нас вот так запросто.
– Знаю, дорогая, но я больше не могу выносить твой храп.
Она издала звук – нечто среднее между рыданием и смехом.
– Это ты храпишь, болван несчастный!
– Я? Клевета! Нужно было тебя записать.
– Ты меня любишь? – спросила Лоррен.
– Чуть-чуть. Да нет, очень, Демарсан.
– Я тоже тебя люблю, Лео Ван Меегерен. Будь я проклята… Больше всего на свете.