– Да, да, – поддакивала Шура, заламывая руки на груди, – честно и добросовестно.

– Но вы поймите, в накладной указано двадцать четыре пары, а в наличии только двадцать. За всю форму и обмундирование в роте отвечает ваш муж. Значит, и спрос с него. И раз заведующий складом не подтверждает его слов, значит…

– Ничего это не значит, – в сердцах сказала Шура. – Просто поверил человеку, понадеялся на его совесть, а получилось вот как.

– Значит, не надо было надеяться, – сказал в свою очередь генерал. – В армии должен быть нерушимый порядок. А что будет, если, как вы говорите, все мы начнём верить друг другу на слово? Хаос и беспорядок начнётся. Так что, даже если ваш муж и правда не вор, то он всё равно виноват в том, что нарушил прядок. Будет ему наукой наперёд. Да и не только ему.

Шура поняла, что ничего здесь не добьётся. Она решила сходить к этому злосчастному кладовщику и постараться достучаться до его совести. Но и здесь её постигла неудача. Заведующий складом вообще не стал с ней разговаривать. Он бесцеремонно вытолкал её и запер дверь. И напрасно Шура плакала и кричала, что остаётся одна с двухлетним ребёнком на руках, напрасно ругала нечестного и подлого кладовщика и колотила в дверь.

На суде он так и не «вспомнил» об уговоре с Захаром и стоял на своём. Свидетельствовали солдаты из роты Захара, свидетельствовали и военные начальники – говорили о честности и порядочности Захара. Но все словесные заверения вдребезги разбивались о неоспоримый факт – подписанную им накладную и имеющуюся у него же недостачу.

Через месяц расследования и судебных разбирательств Захара признали виновным в краже четырёх пар солдатских сапог и осудили на десять лет тюрьмы.

Шура была убита, она не могла поверить, что такое возможно.

– Как десять лет? – говорила она, не веря в серьёзность всего происходящего. Ну не могли всерьёз осудить невиновного человека на десять лет. – За что? За недоразумение? Ведь вы все знаете, что он не виноват! Ну, ладно год, ну два, ну даже три. Но десять лет!

Она выкрикивала слова, сидя снова у начальника военного городка. Её руки дрожали, из глаз лились слёзы.

– Успокойтесь, Александра Григорьевна, – сказал начальник. Шура обернулась, чтобы глянуть, кому он это говорит. Она не сразу поняла, что он обратился именно к ней. Её никто ещё не называл по имени и отчеству. – Успокойтесь, выпейте воды.

Шура взяла протянутый стакан с водой и судорожно отхлебнула. Затем снова продолжала:

– Как же я могу успокоиться? Вам легко говорить. Вы сидите тут, на своём месте, а человека невиновного в тюрьму отправили на полжизни. Он что, убийца какой-то или предатель? Каково вам теперь спать-то будет? Спокойно, зная, что такую несправедливость учинили?