Начальник был недоволен такой речью Шуры, хотя где-то не мог с ней не согласиться.

– Вы не плачьте, Александра Григорьевна, может, ещё всё образуется. Может быть, завскладом одумается, – неуверенно сказал он, – хотя вряд ли это уже что-либо изменит. Поймите, время сейчас такое, послевоенное, неспокойное. Надо быть внимательнее и осторожнее. Вот вы говорите, осудили на десять лет несправедливо. Да, возможно. Но воровство карается законом.

– Но ведь он не украл, – начала, было, Шура.

– Если не он, значит, кладовщик украл. Но улики все против вашего мужа. А закон есть закон. Без исключений, даже для честных людей, таких, как Захар. Много лет назад, ещё до войны, женщину одну судили, мать шестерых детей, за то, что она колоски пшеницы с поля собирала. И хотя весь люд возмутился, всё село поднялось на её защиту, что, мол, детей кормить нечем, и что с убранного поля колоски собрала, всё равно остаются – пропадают. Ни на что не посмотрели: ни на детей-сирот, ни на бедность и голод её семьи. Осудили на десять лет. Вот так-то.

Шура утёрла слёзы.

– Но ведь это жестоко,– сказала она. – Мать хотела накормить детей. И за это её в тюрьму?

– За воровство, – поправил её начальник.

– Какое воровство? – Шура недоумевала. – Ведь с убранного поля действительно уже никто не соберёт, это, считай, мусор. Ведь и правда остаётся много, пропадает.

– Это неважно, – тихо, но твёрдо сказал начальник.

Шура вдруг поняла всю серьёзность сложившегося положения; всю несправедливость и жестокость системы, и незащищённость их, простых граждан, от беспощадного механизма этой самой системы. Ей вдруг стало сейчас так холодно и страшно, что она задрожала. Шура осознала безысходность и безнадёжность их ситуации, и поняла, что вопрос с её мужем решён окончательно, и ничего уже не изменится. Этот случай, как и другие подобные, будут служить примером для всех остальных. Случай с её мужем, так же, как и с той несчастной женщиной, станет показательным уроком: что постигнет вора государственного имущества, кем бы этот вор ни оказался, и какие бы причины его на это ни толкнули. Закон – один для всех.

Шура встала молча, повернулась, чтобы уходить, и уже перед дверью обернулась и спросила:

– А что стало с детьми?

– С какими детьми? – начальник нахмурил лоб, пытаясь понять.

– Ну, той женщины. Что стало с детьми, когда её посадили в тюрьму?

– А-а, вы об этом. Я не знаю точно, не помню уже. Но, должно быть, их отправили в детский дом.

Шура опустила голову и вышла из кабинета.

«Чёрт бы их побрал, этих баб, – сказал про себя начальник. – Не поймёшь их ни черта. У неё мужа только что на десять лет упекли, а она о чужих детях печалится».