Та не стала отпираться и, в свою очередь, тоже перешла в наступление:

– Ты чего это на меня ругаешься? Правда не может быть сплетней. Так что шалава здесь ты, а не я!

Нюра сделала шаг вперёд. Вид у неё был угрожающий.

– Значит так. Слушай, что я тебе скажу. Ещё хоть слово сболтнёшь про меня, прибью. Поняла?

– А ты меня не пугай. Лучше вон мужиков своих иди, пугай. Разошлась тут! Загребла себе двоих, и сидит, высиживает обоих. Постыдилась бы, бесстыжая! Мужа пожалела бы. Как ему в глаза-то людям смотреть? Это же видано такое, в его доме на его постели с полюбовником кувыркаться. Тьфу, зараза!

– Дом мой, и постель моя. Ясно тебе? – сказала Нюра низким голосом. – Муж мой, и любовник тоже мой. А захочу, ещё одного заведу. Надумала меня стыдить тут!

Она наступала на бабу Пашу и сжимала кулаки. Та невольно отступила под натиском Нюры.

– Я тебя предупредила, – сказала Нюра, подойдя к Паше вплотную и притиснув её к стене. – Не закроешь свой рот, я сама его тебе закрою. Уяснила? А теперь я пойду. Мне домой пора, обед мужу готовить.

При этих словах она наклонилась к самому лицу Паши и сверкнула глазами. В них блеснул стальной холод, так что у Паши мороз пробежал по коже. Нюра вышла, а Паша перекрестилась.

«Ну её к чертям, – подумала она про себя, – глядишь, ещё чего доброго, и правда угробит. От такой курвы можно всего ожидать. Вот дура-баба».

Паша больше не стала распространять и поддерживать сплетни. Но дело уже было сделано, первое слово уже было брошено – и теперь, словно круги по воде, слух стал расползаться. И на третью неделю пребывания Андрея здесь, в Чугуеве, до Леонида дошли первые весточки. По одним слухам, Нюра загуляла с офицером и собирается уехать с ним отсюда. По другим – она повстречала свою былую любовь, своего жениха юности, за которого так и не вышла замуж – то ли он её бросил, то ли она его из армии не дождалась. Один вариант был не лучше другого. Но главное, оставался неоспоримый факт – его жена всё же изменяет ему, и неизвестно, сколько это уже длится, и чем это всё закончится.

Леонидом снова овладел гнев, затем его сменил страх, затем стыд и растерянность, и опять страх.

Теперь он знал точно, что Нюра ему изменяет. В памяти всплыли мелочи и подробности, которые он упорно отметал и не замечал всё это время. А теперь сложилась полная картина. Он – осёл и слепец, слабак, не желавший признавать очевидное. Нет, так продолжаться не может, не должно!

Но опять он не нашёл в себе сил задать жене прямой вопрос и потребовать прекращения всяких отношений на стороне. Опять он молчал, терзаемый теперь не подозрениями, а знанием того, что ему изменяют у него под носом, и невозможностью вмешаться и всё изменить. Лёня больше всего боялся, что дело может принять совсем не желаемый оборот. Он боялся этого даже больше, чем реальной измены жены.