Сердце прыгало в груди; я пыталась дышать глубже, но это не помогало. Я едва держалась на ногах. В приоткрытую дверь я стала наблюдать за коридором. Долгое время ничего не происходило. Вдруг сегодня директор пропустит утренний кофе? Сколько мне придется тут ждать? До звонка к завтраку? До обеда? Я вспомнила о картине и ощутила прилив гордости. Даже если директор меня застукает, все равно я скоро уеду. Я могла бы сообщить Виктору новость при встрече. От этой мысли меня охватила тревога. Я начала загонять себя в угол бессмысленными сомнениями. Нужно ли вообще звонить Виктору? Не лучше ли завершить работу и уехать со всеми документами на руках? Так уж ли важно, чтобы Виктор узнал о трагедии прямо сейчас?

В коридоре по паркету зацокали коготки. Назар торопилась к лестнице. Директор бочком вышел из кабинета и запер дверь. Он все делал так вальяжно. Шагая по коридору, он водил тростью по плинтусу и зевал. На лестничной площадке облокотился на балюстраду. Мне показалось, что он меня заметил. Но тут Назар заскулила где-то внизу, и он резко повернулся на звук.

– Ах, вот ты где, – сказал он. – Мы же договорились, что ты не будешь больше так делать. – Он скрылся из виду, но до меня еще долетал его голос: – Иди, разбойница, пока я на тебя не наступил.

Немного подождав, я вышла из комнаты. В косых лучах света из окна мельтешили пылинки. Я пробежала через них, как ребенок – через струю поливалки. Ступать я старалась как можно тише, не сбавляя при этом темпа, но мне чудилось, будто каждый шаг отдается на втором этаже. Наконец я добралась до двери в кабинет. Медный ключ не подошел. Второй встал в замочную скважину как влитой и с легкостью повернулся.

К моему удивлению, портьеры были задернуты. Воняло невытряхнутой пепельницей – специфический горький запах. Эта комната была одной из самых больших в особняке и самой богато убранной. Два зеленых диванчика с бархатной обивкой стояли друг против друга, будто для словесного турнира, на стенах висели хрустальные бра. Немало места занимал антикварный стол вишневого дерева. Обои были яркие, в цветочек, пол устилали роскошные ковры с лабиринтами узоров, по углам (непонятно зачем) расставлены мягкие бежевые кресла. На маленьком столике красовался серебряный поднос, где на серебряных блюдцах стояли стаканчики для чая с серебряной каемкой. Кожаный подголовник на директорском кресле был потертый и продавленный. (Много сезонов назад, когда мне показали эту комнату во время ознакомительной экскурсии по усадьбе, директор с гордостью объявил, что необычное чугунное пресс-папье в виде чайки, покоившееся у него на столе, некогда принадлежало его любимому писателю: “Меня заверили, что Гюрпынар придавливал им свои рукописи. Фотографическое подтверждение имеется, не сомневайтесь”. Еще несколько дней назад, когда мы вчетвером сидели на этих самых зеленых диванчиках и слушали о мальчике по фамилии Фуллертон, пресс-папье было на месте. Кажется, с тех пор прошла целая вечность. А пресс-папье куда-то исчезло.) Я спохватилась, что трачу время впустую, глазея по сторонам. Но комната была такой роскошной по сравнению с моей мастерской, что так и подмывало вздремнуть на мягких подушках. Все тело ныло от усталости. Мозг превратился в отбивную.