В ожидании друга Джеймс подошел к граммофону и достал пластинку из конверта. Поместив виниловый диск на проигрыватель, он опустил иглу на свою любимую вариацию из «Рапсодии на заданную тему». Амброз рассказал ему, что Рахманинов перевернул главную тему Паганини вверх тормашками ради создания необыкновенного классического произведения. Джеймс опустился в кожаное кресло, когда пианист заиграл первые простые аккорды.

* * *

– Увы, дружище, я снова разбудил тебя после долгого и трудного дня в вашем «офисе».

Джеймс открыл глаза, прищурился и увидел Амброза, который возвышался над ним. Это было весьма необычно; как правило, он сам смотрел на Амброза сверху вниз.

– Прошу прощения, Амброз. Я… наверное, я задремал.

– Как я вижу, под музыку Рахманинова. – Амброз подошел к граммофону и снял иглу с бесконечной круговой дорожки в конце записи. – Боже, винил покрыт царапинами. В следующий раз я привезу новую иглу для проигрывателя.

– Не надо. Мне нравятся царапины, потому что они придают музыке налет старины. – Джеймс улыбнулся и положил руки на плечи Амброза. – Как всегда, рад видеть тебя. Проголодался?

– Честно говоря, нет. – Амброз снял фуражку, шоферские краги и положил их на столик. – Во всяком случае, я не соскучился по стряпне миссис Каванаг. Незадолго до Корк-Сити я остановился и устроил пикник на свежем воздухе, поел то, что мне приготовила приходящая кухарка.

– Отлично. Тогда я угощусь ломтем хлеба, ветчиной и домашним чатни[37], которое мне подарил один из прихожан. – Джеймс подмигнул. – А бульон миссис Каванаг мы выльем в похлебку для кур.

* * *

Час спустя друзья сидели перед растопленным камином и слушали граммофон, где звучала новая запись «Шахерезады» Римского-Корсакова, привезенная Амброзом.

– Рассчитываю на очередной день тихих раздумий и философских дискуссий, – сказал Амброз с ироничной улыбкой. – Но я каждый раз беспокоюсь, что ты попытаешься спасти мою душу для Господа.

– Тебе отлично известно, что я уже давно перестал это делать. Ты пропащая душа.

– Возможно. Однако позволь утешить тебя тем, что в моих философских странствиях я окружаю себя мифами и легендами. Греческая мифология была просто более ранней версией Библии: сплошные моральные истории для смирения человеческого духа.

– А также для поучения, – заметил Джеймс. – Мой вопрос в том, научились ли мы чему-нибудь с античных времен.

– Если ты спрашиваешь, стали ли мы более цивилизованными, то, поскольку за последние сорок лет мы пережили две тяжелейших мировых войны в истории человечества, я бы усомнился в этом. Наверное, может показаться, что культурнее пользоваться танками и самолетами для уничтожения тысяч людей. И правда, я бы предпочел гибель от взрыва бомбы повешению с последующим потрошением и четвертованием, но…