– Ну, что же… – Джеймс сделал глубокий вдох и приготовился развернуть ребенка, надеясь, что бедный малыш не окажется уродцем, от которого решила отказаться мать.

К счастью, даже священнику и дублинскому профессору, не сведущим в этом деле, было ясно, что новорожденный вполне нормален, хотя его личико покраснело от криков.

– Интересно, мальчик или девочка? – задумчиво сказал Амброз, указывая на лоскут ткани, прикрывавший половые органы ребенка.

– Мы это выясним, но сначала давай отнесем младенца в мой кабинет и растопим камин. У него пальчики посинели от холода.

Пока Джеймс ставил корзину на коврик перед камином и разводил огонь в очаге, Амброз продолжал смотреть на младенца, чьи крики сменились недовольным ворчанием.

– У него что-то неправильное с пупком, – заметил Амброз. – Из живота выпирает окровавленный стебелек.

– Ты забыл школьные уроки биологии? – улыбнулся Джеймс. – Это остаток пуповины, соединявшей мать и младенца. – Он опустился у корзины на колени. – Судя по всему, этому бедному малышу не больше нескольких часов от роду. Давай посмотрим, девочка это или мальчик.

– Готов поспорить на несколько фунтов, что девочка. Только посмотри на эти глаза.

Джеймс посмотрел, и, хотя кожа вокруг глаз сморщилась и покраснела от плача, глаза были огромными, темно-голубыми и обрамленными длинными темными ресницами.

– Пожалуй, ты прав, – согласился Джеймс и робко отодвинул влажную запачканную ткань. – Да, это девочка.

– Очень жаль, что ты не можешь назвать ребенка Моисеем, – пошутил Амброз. – Ты считаешь ее новорожденной из-за пуповины, но вообще-то малышка довольно крупная. Правда, я не специалист в таких делах, – добавил он.

Джеймс посмотрел на пухлые ручки и ножки (младенческие ножки всегда наводили его на мысль о лягушках) и кивнул.

– Действительно, ребенок выглядит упитаннее, чем большинство тощих младенцев, которых я крещу в здешних краях. Ты не согласишься понянчить ее, пока я найду на кухне чистую ткань, чтобы заменить это безобразие?

– Само собой, – ответил Амброз. – Я всегда любил детей, и они отвечали взаимностью. Иди сюда, моя маленькая, – сказал он после ухода Джеймса.

Когда Джеймс вернулся, порывшись среди белья и разорвав пополам простыню, безупречно выстиранную миссис Каванаг, малышка смотрела на Амброза, который что-то тихо шептал ей.

Джеймс прислушался и широко улыбнулся.

– Ты говоришь с ней на латыни?

– Разумеется. Учиться никогда не рано, да?

– Можешь обращаться к ней на любом языке, если это успокаивает ее, а я пока займусь другими делами. Нам нужно поднять ее и положить на полотенце, чтобы я мог сполоснуть ее.