– Я вас, Наденька, ещё не написал, а уже влюбился с первого взгляда, как художник, и надеюсь сотворить шедевр, чтобы люди, видя мою картину, удивлялись вашему совершенству и красоте вашей, – бархатным голосом продолжал художник обряд обольщения. – Я одинокий человек, уже немолодой, но мне ещё не попадалась такая совершенная натура, и никогда не было такого вдохновения в творчестве. Вы – мой добрый ангел, – сказал он, заканчивая сеанс и предлагая Наде выпить чаю с печеньем и конфетами, что он приготовил заранее.

Девушка переоделась в свои одежды, с удовольствием попила чаю, слушая художника и жалея его одиночество, а он говорил и говорил, завлекая юную девичью душу в паутину слов из похвалы ей и её внешности.

Надя прекрасно знала о своей привлекательности, но такое мужское восхваление приятно щекотало её самолюбие, и ей уже исподволь хотелось как-то утешить художника и скрасить его одиночество – чего опытный обольститель и добивался.

В такой обстановке прошли ещё два сеанса, слова художника, как мёд, вливались в уши Надежды, а сам Дмитрий уже не казался ей старым и неприятным, а достойным женской жалости, и даже его бородка клинышком подчёркивала его одиночество, посвящённое лишь творчеству, где она оказалась главной участницей и вдохновительницей искусства.

На очередном сеансе Дмитрий, осторожно поправляя тунику на Надиной груди и, как бы нечаянно поглаживая оголённое плечо, воскликнул:

– Я понял, Наденька, что мне мешает уловить ваш образ: гречанки носили тунику прямо на тело, а на вас надеты всякие женские штучки, в которых я не разбираюсь, и они искажают вашу фигуру. Не облачитесь ли вы, как гречанка ради моего вдохновения, исключительно для искусства?

Надя, поколебавшись, ушла за занавеску и вышла в одной тунике, которая уже не прикрывала, а подчёркивала её наготу, прикрытую лишь куском материи.

Дмитрий восхищённо воскликнул: «Вот теперь вы настоящая богиня, и я смогу запечатлеть вашу красоту на холсте. Кстати, у меня сегодня именины, а я в одиночестве занимаюсь творчеством. Прошу вас, Наденька, скрасить моё одиночество, – и он быстро достал с полки бутылку вина, бокалы, фрукты, что купил загодя, и, поставив всё это на столик, придвинул его к дивану, приглашая Надю сесть рядом.

Она, уже привыкнув к совместным чаепитиям, послушно села на диван, художник разлил красное вино в бокалы и предложил осушить их до дна в честь его именин и удачного завершения дня работы над картиной.

Надя послушно выпила вина: в голове возникли неясные сладкие грёзы, а Дмитрий, продолжая говорить и говорить, осторожно положил её навзничь, нескромно целуя в грудь. Она откинула голову, ощутив на себе всю тяжесть мужчины и тихо говоря: «Что же вы делаете, это же нехорошо», попыталась привстать, но в этот момент острая боль пронзила девичье тело от ног до головы, словно расколов её надвое. Надя застонала, судорожно пытаясь вывернуться из мужских объятий, но крепкие руки Дмитрия умело удерживали её в беспомощном положении, и он обладал ею вновь и вновь, наслаждаясь девичьими стонами по утраченной невинности. Наконец, он вздрогнул, совершив последний толчок, и, издав вопль удовлетворения, рухнул рядом с девушкой, тяжело и часто дыша всей грудью.