Политическую стабильность укрепляли и другие обстоятельства. Кроме того что Сесил и Николас Бэкон были членами кружка «афинян», они оба приходились зятьями сэру Энтони Куку, протестантскому активисту и джентльмену личных покоев короля при Эдуарде. Даже когда оставшиеся приверженцы Сомерсета и Нортумберленда подобрались ко двору, противостояние Дадли – Сеймур не возобновилось, поскольку сын Сомерсета, которому Елизавета вернула графство Хартфорд, разрушил свою карьеру, тайно женившись на леди Кэтрин Грей, потенциальной наследнице трона по линии Саффолков в соответствии с завещанием Генриха VIII. Когда крах Хартфорда оставил его клиентов без покровителя в 1561 году, они потянулись к Лестеру[596]. Его семейные связи обеспечили ему политический вес и роль вероятного супруга Елизаветы, несмотря на все противодействие Сесила. Действительно, в процессиях Лестер как королевский конюший скакал рядом с королевой, а также был третьим по важности сановником после главного распорядителя и управляющего королевским двором. Когда Лестера ввели в Тайный совет, баланс сил оставался неизменным до его смерти в 1588 году. Несмотря на соперничество и ссоры, Сесил и Лестер не имели политических разногласий: за исключением отдельных конфликтов, они активно сотрудничали, пока не разошлись во мнениях по поводу интервенции в Нидерланды. Каждый имел нечто, чего не хватало другому: у Сесила до 1571 года не было титула и связей в графствах, которыми располагало семейство Дадли; в свою очередь, власть Сесила строилась на доверии королевы и его центральном положении в правительстве, к чему стремился Лестер. В области религии они оба выступали как покровители убежденных протестантов, а во внешней политике добились англо-французских договоренностей 1570-х годов. Лестера, конечно, возмущали монополистические устремления Сесила, но его попытки определить собственную роль как «честного посредника» неубедительны. Однако тот факт, что оба, Лестер и Сесил, находились в центре процесса принятия решений, весьма существенен[597].

В 1558–1559 годах главным вопросом было религиозное урегулирование. Даже до того, как лондонские власти сигнализировали о своем неприятии католицизма, покой города нарушали иконоборческие бунты и антиримские демонстрации, а протестантская паства перестала скрываться и устраивала собрания в частных домах. Однако решающий жест был сделан при дворе: танцоры на представлении маски «Двенадцатая ночь» изобразили ворон в одеждах кардиналов, ослов епископами, а волков аббатами. В декабре 1558 года прекратили суды над еретиками, обвинения, тянущиеся с 1555 года, расследовали, выживших узников освободили. Под предлогом общих инспекций Тайный совет назначил уполномоченных для сбора информации о запасах доспехов и оружия, хранящихся у епископов[598]. И наконец, запретили проповеди при помощи прокламаций, направленных на предотвращение беспорядков, при этом всем приказали соблюдать установленные при Марии обряды и ритуалы, «пока парламент не проведет консультации» (27 декабря). Исключения составили разрешения на использование литании, напечатанной для Генриха VIII в 1545 году, а также чтение Молитвы Господней и Сивола веры на английском языке. Однако парламент созвали 25 января 1559 года.