Таким образом, литература была основным средством элиты говорить о политике, и традиция эпохи Ренессанса считала такой способ действенным для увещевания правителей. Да, Гитлодей признавал, что на деле немногие государи прислушивались к изложенному. Однако честолюбивые мечты были сильнее наблюдательности: к придворным, поднявшим перо в защиту или для порицания, примкнули Шелтон, Мор, Элиот, Старки, Смит, Сидни, Спенсер, Рэли и Фрэнсис Бэкон. Как написал в 1350 году Петрарка, «меня зачали в изгнании, и я родился в изгнании». Хотя он имел в виду, что чувствовал себя отделенным от достижений античного прошлого, разочарования последующих советников добавили его словам дополнительной едкости.

Однако если центром полемики становилось «наставление», то велась она языком гуманистически-античного диалога. Авторы свободно оперировали классическими греческими источниками, а также произведениями итальянского Возрождения. Ключевой для этой традиции была антитеза между «действием» и «размышлением», а особое значение придавалось идеям Платона, Аристотеля и Цицерона. Платон в своей «Республике» утверждал, что идеальным государством должны управлять философы: при менее совершенной системе реальная жизнь будет разрушать интеллектуальную. Аристотель, напротив, в своих трудах «Политика» и «Этика» побуждал добродетельных людей к действию. Как на Олимпийских играх побеждали только атлеты, не боявшиеся конкуренции, так и в политических делах честь принадлежит тем, кто применяет свою добродетель на практике. Добродетель была характеристикой гражданственности, и настоящий гражданин, с точки зрения Аристотеля, – это человек, который сознательно примет политический, судебный или административный пост[1035]. Да, приезд Платона на Сицилию, чтобы проконсультировать Дионисия II Сиракузского, закончился плохо: он был вынужден возвратиться в Афины. Аристотель допустил, что «размышление» может оказаться предпочтительнее «действия» в условиях, когда порок и разложение побеждают добродетель. Однако в идеале хороший человек должен стать настоящим гражданином.

Вслед за Аристотелем Цицерон сформулировал эти соображения, дошедшие до эпохи Возрождения в трактате «Об обязанностях» (De officiis). Начав с допущения, что интеллектуалы предпочитают «размышление» «действию», он утверждает, что все же их долг участвовать в жизни общества: vita activa дает наивысшее удовлетворение; те, кто удаляется в башню из слоновой кости, просто бросают тех, кого должны защищать. По сути, как актеры выбирают пьесы, наиболее соответствующие их таланту, так мудрым людям следует выбирать свое место в жизни: «Если в какой-то момент необходимость заставит нас принять роль, которая нам никак не соответствует, мы должны вложить в нее весь свой разум, опыт и усердие, чтобы справиться если не достойно, то как можно достойнее»[1036].