Домашние развлечения Эдуарда IV и Генриха VII были известны современникам как «переодевания»: пантомимы и костюмированные танцы, исполняемые без участия аудитории. Они восходили к средневековым рождественским пантомимам, однако представление на бракосочетании принца Артура с Екатериной Арагонской в ноябре 1501 года нарушило эту традицию. В нем применялись подвижные сценические площадки в форме кораблей, беседок из зелени, фонарей, замков, гор и двухэтажных тронов, предназначенных для 24 танцоров. Впоследствии театральные механизмы одинаково использовались и в «переодеваниях», и на турнирах, превращая каждый в определенный символ. Генрих VII и особенно Генрих VIII придавали своим спектаклям и спортивным состязаниям аллегорическое и волнующее значение. Их намерения несли преимущественно пропагандистский характер: дворцовые зрелища представляли собой способ передать политические, дипломатические и религиозные замыслы, а также восславить династию Тюдоров. Тем не менее в этом процессе развивались и жанры искусства. В частности, «переодевания» получили новый импульс, когда к пению, танцам и сценическим эффектам добавились первые слова, а потом «общение» и совместные танцы актеров в масках со зрителями. Театрализованное развитие турниров, напротив, к 1500 году завершилось. Рыцари в костюмах вступали в бой, украшенные изображениями деревьев, кораблей, гор и геральдических животных. Идеализированные аллегории стали de rigueur (обязательными). Турниры и дипломатические победы можно было воспроизводить на сцене, чтобы сделать заявление по поводу монарха. Так, например, Генрих VIII появлялся в роли Геракла на Поле Золотой парчи. Такие представления также подчеркивали социальный порядок, поскольку наиболее влиятельные подданные короны изображали перед королем ратные подвиги.

Подобные спектакли были действительно необходимы в эпоху, когда зрительные символы ценились как средства коммуникации. Ричард Морисон напоминал Генриху VIII, что «простой народ лучше воспринимает глазами, чем ушами: помнят лучше то, что видят, чем то, что слышат». Его оппонент епископ Гардинер соглашался: «Последователь носит на своей груди имя короля, написанное не теми буквами, которые немногие могут разобрать, а теми, которые знакомы всем. При их невежестве самые знакомые буквы – изображения трех львов, трех лилий и других животных, держащих эти гербы». Оба пытались отстоять собственные конкурирующие варианты религиозной иконографии, но их слова в равной степени можно отнести и к дворцовым представлениям. Если «переодевания» были частными событиями, на которых вместе с членами двора могли присутствовать только приглашенные люди, то для зрителей турниров не было ограничений: смотреть могли все, при условии, что не будут вступать в бой и занимать места, отведенные для высшего сословия. К тому же Тюдоры размещали свои династические символы повсюду. При Генрихе VII каменщики, плотники, стекольщики, гобеленщики и иллюстраторы книг систематически пропагандировали «культ» Тюдоров. Король заказал своему гобеленщику династический цикл, построил в Вестминстере величественную капеллу, чтобы разместить там гробницу свою и Елизаветы Йоркской, и украсил королевские здания красными розами[1072], опускающимися решетками, драконами, леопардами и другими тюдоровскими знаками. Однако именно Генрих VIII первым поставил визуальную пропаганду на службу политике: на стенах его дворцов рисовали антипапские аллегории, а на Темзе устраивали потешные баталии между «королевскими» и «папскими» баркасами – актеров, изображавших папу и кардиналов, сурово загоняли в воду[1073].