Он пел, оглядываясь на Ясмину. Та молчала. Жоэль не понимала почему. Это же была счастливая песня.

Ни о хорошем, что у меня было,

Ни о плохом. Мне все безразлично!

Ясмина принялась тихонько подпевать. В отличие от Виктора, она не была хорошей певицей – и музыкальный талант Жоэль был явно не от нее, – однако что-то в Ясмине пробудилось.

Это оплачено, уничтожено, забыто.

Меня не волнует прошлое!

Жоэль не понимала ни слова. Ей показалось, что происходящее сейчас объединяет Ясмину с дядей Виктором, но исключает папу – посредством этого иностранного языка. Папá молча смотрел на дорогу. Голос Ясмины набрал глубину. На французском она будто превратилась в другого человека. Она уже не следовала за Виктором, а, наоборот, подстегивала его, все громче и громче.

Уничтожены мои страсти, и все их волнения,

Уничтожены навсегда, я начинаю с нуля…

Ясмина пела так, будто хотела что-то сломать. Неужели только Жоэль заметила, что отец вцепился в ручку дверцы так сильно, словно ждал в любой момент аварии?

* * *

– Сфотографируй нас, Морис!

Виктор оперся ногой о бампер богини и поставил Жоэль между собой и Ясминой. Волны разбивались о скалы. На заднем плане среди старых домов возвышалась церковная башня.

Морис колебался.