Жоэль никогда еще не слышала, чтобы отец говорил таким резким тоном. Как незнакомец. Виктор опять потянулся к странному радиоприемнику, включил его и повернул ручки. Послышался треск помех, затем зазвучали скрипки. Барабаны. И пронзительный голос Умм Кульсум. Было жутковато слышать голос из Каира здесь, посреди ночи.

* * *

Улица Яффо спала, когда они вышли из машины. Прощаясь, все ощущали странную скованность. Будто каждый совершил что-то неловкое, но извиняться не желал. Laila tov, спокойной ночи. Виктор исчез в ночи на своей богине. И больше Жоэль его не видела до дня бат-мицвы, когда обнаружила дядю Виктора на кухне, нависшим над Ясминой, которая лежала на клеенчатой скатерти с желтыми цветами, обхватив его ногами, а у дяди Виктора были спущены штаны.

Глава 31

Глава

31

Нет. Наверное, она ошиблась. То, что она видела, было настолько невероятно, что не могло быть правдой. Это было единственное объяснение. Жоэль выскочила из квартиры и сбежала вниз по лестнице. Никто ее не заметил, даже соседи, так что она запросто могла притвориться, что ее там вообще не было. Никто, кроме Мориса. Когда она вылетела из подъезда, он окликнул ее. И удивился, почему она не остановилась. Но не придал этому значения – он увлеченно фотографировал праздник на улице.

* * *

Она не появилась до вечера, растворилась в толпе других детей, помогала накрывать праздничные столы на улице, сторонилась родителей, когда они сели за общий ужин, держалась подальше от дяди Виктора, который пил со всеми, а когда опустилась темнота, убедила себя, что ничего особенного не произошло. Она уже взрослая, говорили ей, у нее теперь есть обязанности перед обществом, она – часть общества. Вот это и произошло. И ничего больше.

* * *

Быть взрослым означало что-то знать и не говорить об этом. Улыбаться, когда этого не хочется. Не плакать, когда хочется плакать. Сидеть за столом, покрытым клеенкой в желтых цветках, и говорить совсем не то, что чувствуешь. Предавать одного человека, чтобы защитить другого. Научиться любить ложь. А ночью, вместо того чтобы спать, играть в шахматы со своими мыслями. Планировать на три хода вперед и угадывать чужие ходы.

А когда терпеть становилось невмоготу, снова обращаться в ребенка. Шипеть на собственную мать, как уличная кошка. Вскакивать из-за стола от любой мелочи. Не спешить домой после школы, а бродить по городу, перебирая в голове безумные мысли. Знать, что нужно принять решение, но откладывать снова и снова, потому что придется предать либо отца, либо мать. Убегать, убегать, убегать и, наконец, в момент слабости прийти к папе и стоять перед ним, дрожа и не в силах вымолвить ни слова, пока он сам ласково не примется расспрашивать. И тогда выложить все и ужасно стыдиться этого. Потому что предаешь мать. Потому что втыкаешь нож в сердце отца.