До этого в жизни каждой палестинской женщины есть время без названия – волнующий, короткий момент между тем, как быть дочерью, и тем, как стать матерью, между домом родителей и домом мужа. Это время гадания по ладони, волнительных встреч с подругами, а еще мечтаний и планов во внутренних дворах, где женщины просеивают пшеницу. Матери в это время являются самыми близкими, хотя не беспристрастными, союзницами, они собирают сведения о том и другом ухажере, разведывают информацию о других семьях, раскидывают сети по всей округе, чтобы попался тот, кто нужен, хотя он даже не подозревает, что за ним наблюдают на каждом шагу и что его направляют.

Моя мать была мертва. Моя бабушка была стара. Папа был парализован. И у меня не оставалось времени.

* * *

Ты будешь учиться в университете, однажды сказала мне мама. И отец рассказывал мне о Лондоне. Это было в другое время. Когда перед нашими глазами сияло море. Когда Палестина была целой.

Когда-то я хотела стать врачом. Но меня отделяли от этого световые годы. Я продавала сладости. Я была нужна отцу. Пусть даже он не мог признаться в этом. И я любила его. Мой брат Джибриль, напротив, не переставал с ним бороться. Из-за пустяков. Из-за политики. Из-за прошлого, которое невозможно забыть, пока у нас нет будущего. Мне приходилось заставлять Джибриля учиться, как упрямого осла, но в какой-то момент он понял, что хорошие оценки и высшее образование – его единственный способ уйти от отца. Тогда он сможет учиться. Он хотел стать инженером. Строил самолеты. Мастерил самолеты из обрезков дерева и пластиковых пакетов и запускал их над пустырями. В итоге маленький, болезненный Джибриль, которого все уже списали со счетов, окончил школу с такими оценками, что священник предложил ему церковную стипендию. От одного прихода в Торонто. Ему надо лишь сдать экзамены.

Таким образом мой путь был предначертан. Тот, кто уезжает, должен посылать деньги домой. Тот, кто остается, должен помогать отцу. Мне было двадцать три года, все мои подружки уже вышли замуж, а папа с нетерпением ждал внуков, которых я ему подарю.

* * *

Недостатка в кандидатах не было. Наоборот. Некоторые покупатели приходили в магазин не ради нашей пахлавы, а чтобы поглазеть на меня. Я быстро узнавала таких: двое-трое шумных мужчин, окруживших приятеля, более сдержанного. Это был тот человек, семья которого затем выясняла, стоит ли просить меня выйти за него замуж. Меня считали высокомерной, потому что я уже много раз отказывала. Как она смеет, беженка? Она должна быть счастлива, если ей попадется достойный мужчина! Мы жили в Вифлееме уже девятнадцать лет как палестинцы среди палестинцев, но мы все же были «те, из Яффы». И мы гордились этим. Бабушка переживала и тайком гадала мне на кофейной гуще. После этого переживала еще сильнее.