* * *
На Вифлеем опустилась свинцовая тишина. Комендантский час был не нужен, все прятались по домам от стыда. Неделю назад мы были гордыми, сплоченными арабами, а теперь нас отбросили в прошлое, какими были палестинцы на протяжении веков: под властью чужаков на собственной родине. Я винила себя за то, что не воевала вместе с федаинами. За то, что помешала Джибрилю воевать. Если каждый заботится только о крыше над своей головой, у нас никогда не будет государства, способного защитить наших людей.
Но в те же дни произошло и нечто удивительное: мой отец и мой брат снова разговаривали друг с другом. Как взрослые. Во время долгих ночей комендантского часа отец рассказывал нам о Яффе, о маминых праздниках и о нашем дяде, аммо Башаре. Как он сражался против англичан. Как отец стоял у могилы брата и поклялся назвать своего первенца в его честь. Джибриль внимательно слушал. Он впервые действительно слушал отца, не противореча ему. И тут папа разрыдался.
– Я должен был дать ему другое имя. Это имя стало его проклятием.
Джибриль обнял папу:
– Это не твоя вина, папа. Башар родился бойцом и умер бойцом.
Я предпочла бы, чтобы Башар был жив и находился рядом с нами. Но испытала невероятное облегчение от этого примирения, на которое уже перестала надеяться. Папа снова и снова рассказывал, как храбро Джибриль нес его на себе всю ночь. А Джибриль наконец понял, что его отец не был трусом. Проклятие, стоявшее между ними после смерти Башара, исчезло.
* * *
Я уже не помню, сколько дней мы провели взаперти. Помню только, как я заворачивала последний рис в виноградные листья на кухне, когда отец позвал меня.
– Амаль! Слушай! По радио поет Файруз! [77]
Он сидел в гостиной около радиоприемника. По каирскому радио играла песня, выражавшая чувства миллионов людей от Багдада до Касабланки.
Файруз была для нас тем же, чем Умм Кульсум была для наших родителей. В темное время она появилась словно из ниоткуда и очаровала сердца всех арабов. Она была ливанкой, но ее слова шли будто из сердец палестинцев. Она была христианкой, но мусульмане обожали ее. Ее голос сиял, как утренняя звезда. Кристально чистый, несокрушимый и нежный. На сцене она стояла неподвижно, без единого жеста, а ее черные глаза были устремлены вдаль.
Джибриль вошел в комнату и прислушался.
– Открой окно! – попросил папа.
Я открыла окно. На старые стены упал яркий солнечный свет. Напротив нас соседи тоже решились подойти к окнам. Они были серьезны и подавлены, как мы. Я слышала ту же песню, доносившуюся из их квартиры. Мы помогли папе встать и подвели его к окну.