Губы у Амаль дрожали. Она встала и отошла. Халиль кинулся за ней. Мориц остался сидеть, окаменев, глядя, как Халиль утешающе обнимает девушку за плечи. Он вспомнил о микрофонах в кармане пиджака. Сейчас подходящий момент, чтобы нырнуть в общежитие. Но что-то удерживало его. Он заставил себя подойти к ним. Амаль отвернулась, чтобы не показывать свои чувства.
– Я понимаю, что с вашими семьями поступили несправедливо, – сказал Мориц. – Но я хотел сказать только одно: дает ли это вам право поступать несправедливо с невинными людьми?
– Вы такой немец, – сказал Халиль.
– Почему?
– Все вы любите читать лекции на тему морали. Другим.
Мориц предчувствовал, что за этим последует. Его достали эти сравнения с нацистами.
– Что такое хорошо и что такое плохо, – произнес он, – придумала не Германия, это уже есть в Библии. Ты не должен красть. Ты не должен убивать. Я думаю, мы все можем согласиться с этим, так?
– А евреям ты тоже так говоришь? – выкрикнул Халиль. – Это же написано и в их Библии!
Похоже, ему просто нравились перепалки. Мориц хотел ответить в том же духе, но сдержался, чтобы не выдать себя. И тут Амаль спросила:
– Почему вы всегда защищаете Израиль?
Долю секунды он не знал, какая из его личностей собирается ответить. И инстинктивно он выбрал правду.
– Я был молод, когда нацисты пришли к власти. И я не обращал внимания на происходящее. Хотя был частью этой машины. Пока я снимал пропагандистские фильмы, было убито шесть миллионов евреев! Это никогда не должно повториться. Если сегодня евреям снова угрожают, я не смогу молча стоять в стороне.
Амаль посмотрела ему в глаза. Затем тихо, но твердо сказала:
– Это было в
Мориц взвился:
– То, что произошло в вашей стране, ужасная трагедия. Но то, что произошло здесь, жесточайшее преступление!
Амаль замолчала. Халиль похлопал Морица по плечу:
– Если ты так любишь евреев, почему бы тебе не отдать им