– Ты не понимаешь. Я… не знаю, как объяснить… Ронни, я боюсь потерять себя.

Ронни подался к нему, заглянул Морицу в лицо.

– Я знаю, что происходит у тебя внутри. У тебя есть то, что редко встречается в нашей профессии. Мораль. И это делает тебя очень ценным.

– Иногда я смотрю в зеркало, – пробормотал Мориц в надежде, что Ронни его поймет, – и спрашиваю себя, кто я на самом деле.

– Я скажу тебе, кто ты: тот, кто обманывает. – Ронни грузно откинулся в кресле и добавил: – Это твоя роль. Кто-то должен ее играть.

Мориц изучал морщины на лице Ронни, шрамы и тени.

– Как ты можешь так долго этим заниматься и оставаться в полном порядке?

– Во мне нет к ним ненависти. Если бы я родился арабом, я бы тоже взял в руки оружие. Чтобы защитить свой народ.

Мориц был ошеломлен. Ронни явно говорил искренне.

– Это игра на жизнь и смерть, Мориц. У нас есть только это государство. Оно гарантия нашего существования. Либо они, либо мы.

Ронни положил микрофоны в коробку и толкнул ее по столу. Мориц подумал о Ясмине. О людях с улицы Яффо. О Викторе. Бросить их будет предательством. Он взял коробку и встал.

Они обнялись на прощанье, что делали редко, и Мориц вышел на улицу, где начинался утренний час пик. Люди в костюмах спешили в офисы. Они еще не знали, какие образы скоро поселятся в их сознании: разбросанные чемоданы у багажной ленты; кровь на полу; стены в пулевых отверстиях. Им повезло. Сегодня они вернутся домой невредимыми. Какая привилегия – наблюдать за ужасом по телевизору. Одно нажатие кнопки – и ужаса нет.

* * *

Вечером, после новостной программы, Мориц позвонил в общежитие. Студент, снявший трубку, долго искал Амаль.

– Вы слышали, что произошло в Лоде? – спросил Мориц.

– Да, – ответила она.

И тишина в трубке.

– Какое-то безумие, – сказал он. – Японцы и палестинцы.

– Почему бы и нет?

– Что такое НФОП? – спросил он, будто не знал.