Элиас бережно накидывает одеяло на Жоэль, я выключаю свет, и мы устраиваемся на диване напротив, тихо прижавшись друг к другу, и вот уже его грудь поднимается и опускается в том же медленном ритме, что и моя. Дом больше не издает никаких звуков. Все мирно, подозрительно мирно. Как будто дом затаил дыхание.
* * *
В утренних сумерках мы слышим, как Жоэль готовит кофе на кухне. Потом мы втроем стоим на террасе, глядя, как пробуждается сад.
Вот-вот позвонит Каталано со своим банкиром.
Пора.
* * *
Элиас заводит двигатель. «Ситроен» просыпается, как будто животное, притаившееся на земле, вдыхая, приподнимается на лапах. Я разрываю оградительную ленту, и машина выкатывает наружу. Жоэль бросает последний взгляд на раненую «богиню», которая остается одна, затем закрывает ворота.
Монделло без людей. Мы плывем в голубом свете утра. С заднего сиденья я вижу силуэты их голов, его сильную шею и ее изящные локоны. Я вижу Морица и Амаль под мюнхенским дождем, в то утро, когда решилась жизнь Элиаса.
Он выезжает из города на проселочную дорогу к Трапани и едет вдоль моря. Солнце встает. Ветер гонит над островом высокие облака. Ясный свет окружает нас и проникает в нас.
* * *
На песке ржавые банки. Серая древесина и ракушки. Вдалеке кто-то выгуливает собаку, а вообще здесь ни души. Нас и самих словно прибило на этот берег непонятно откуда. Стоим у открытой машины, не отрывая глаз от серебристого моря. Следы самолетов пересекаются в небе, а вдали паром пробивает себе путь сквозь волны на юг, в Тунис.
* * *
– Я принес ему пистолет, – рассказывает Элиас. – Он же просил меня об этом. Когда он вышел из больницы, то постоянно звонил мне. Но я не отвечал. Он не понимал, что случилось. Я же ничего не взял из сейфа. Лаура сказала:
– Элиас? Что ты там делаешь? Заходи!
Я вошел в дом, он что-то мне стал рассказывать, потом я положил на стол пистолет.
– Спасибо, – сказал он. – Сколько я тебе должен?
– Расскажи мне все.
Он удивленно посмотрел на меня.
– Кто ты? – спросил я.