Но мы все знали. Как минимум, когда внесли в квартиру пианино, мы все это знали.

Худой человек положил ему на тарелку еще одно печенье.

Мориц даже не помнил, как его зовут, хотя тот представился. Да и важно ли, кто он, подумалось ему, – какое значение имеет, тот ли это человек, в детской кровати которого спала его дочь. Неважно, знает он того человека или нет, это не отменяет того, что мальчик существовал. Что его заперли в каком-то лагере. Что он рос среди нищеты и безнадежности. Пока однажды не взял в руки винтовку и не нашел смысл в своей бессмысленной жизни.

Как Исса.

* * *

В прихожей, у двери на невысоком комоде, стояла сумочка Амаль. Мориц оглянулся, быстро сунул в нее руку и нащупал связку ключей. Сжав связку, чтобы не звякнула, он вытащил ее. И заперся в туалете.

Там он достал из кармана пиджака коробку из-под пленки, вынул синий пластилин и сделал слепки. Привычные движения успокаивали. Убрав слепки, он вытер ключи, положил их в карман брюк, спустил воду в туалете и вышел. В прихожей быстро опустил связку в сумочку. И в этот момент или секундой позже он услышал звук спускаемого затвора. Мориц обернулся. Элиас улыбался, держа перед глазами камеру. Еще один снимок. Мориц не мог определить, видит ли Элиас через видоискатель его руку или только верхнюю часть тела.

– Сколько кадров у тебя еще осталось? – спросил он.

Элиас посмотрел на счетчик:

– Десять.

– Сфотографируй нас всех, ладно? А потом отдашь мне пленку для проявки.

* * *

Мужчины на диванах, все показывают пальцами «викторию», где-то между ними Мориц – чужак, шарлатан. Еще раз, Элиас. И еще. Доснимай пленку.

Элиас перемотал пленку. И Мориц вынул кассету.

– Поедем купаться! – крикнул кто-то.

– Ты с нами? – спросила Амаль.

– Купаться?

– Почему нет? Ты же умеешь плавать, не так ли?

* * *

Они настояли на том, что хотя бы отвезут его в отель. На прощанье обнимали, крепко и по-братски, как будто он был одним из них. Амаль тоже обняла его. И тот худой человек, имя которого он так и не вспомнил. Затем Мориц неловко выбрался из «пежо» на ярко освещенный Парижский проспект. Толпы людей на тротуарах, интенсивное движение, громкие гудки. Они уехали, Мориц смотрел им вслед и чувствовал себя невероятно одиноким. И ничтожным, потому что не имел права жалеть себя. Если бы он захотел, то мог бы в любой момент выйти из этой грязной игры и вернуться домой. В безопасную страну. А эти люди обречены на изгнание, возможно, до конца жизни. Он представлял, как они бегут по темному пляжу, бросаются в волны. Он представлял и себя там – с Амаль, с Элиасом, – в другом мире, в другой коже. Собственная жизнь вызывала у него лишь отвращение. Как бы он хотел обменять ее. На что-то хорошее.