Ему нравилась внутренняя убежденность, которую Амаль излучала.

– Я наблюдал за твоими друзьями, – сказал он. – Ты можешь заполучить любого из них.

Ее улыбка исчезла.

– Я не хочу, чтобы Элиас снова потерял отца.

Они посмотрели вниз, на мальчика, одиноко стоявшего на заросшей сцене. Актер без пьесы.

– Хочу, чтобы у него была нормальная жизнь.

– А не хотела бы ты… оставить все это? Вернуться в Германию вместе с ним?

– Меня же не пустят обратно.

– У меня есть связи в Бонне. Я мог бы…

– Я не хочу опять в эмиграцию. И дело не во мне. Я-то справлюсь. Но другие. Миллионы палестинцев по-прежнему живут в лагерях. Без защиты, без прав, без достоинства. Мы – их единственная надежда.

– А где ты сама берешь надежду?

– Иногда можно бороться за дело, даже зная, что шансов почти нет. Но следующее поколение победит. Право не теряет силу до тех пор, пока кто-то его отстаивает. Дело не в результате. А в действии.

Мориц понял, чем они отличаются: она не одна. Последним, в ком он ощущал такую же силу и такую же приверженность унаследованному долгу, был Виктор. И не сказать, что сам Мориц к такому не способен. Просто не осталось никого, за кого он мог бы отдать свою жизнь.

– Мой босс вытащил меня из Бейрута, – рассказывала ему Амаль. – Сделал нам визы, нашел, где жить, работу. Мы вернемся в Яффу вместе или умрем в изгнании.

– Чем он занимается в Организации освобождения?

– Он глава разведки.

– Тогда ты…

– Я его турбюро. И иногда присматриваю за его детьми.

Амаль улыбнулась, открыто и обезоруживающе.