– Ты снимешь этот дом? – спросила Амаль, прощаясь.

– Не знаю.

* * *

Они примеряли дома, как одежду. Вилла в Ла-Гулет. Ветхий дворец в медине, облюбованный голубями. Соседи принимали их за пару с ребенком. При каждом прощании накатывал страх, что это в последний раз, и тут назначалась следующая встреча. Но они не сближались. Причем это скорее он пытался удержать дистанцию, а не она. Он избегал окончательности, отодвигал невозможное решение. Амаль расценивала его сдержанность как порядочность. Ей это нравилось.

– С тобой я чувствую себя свободной, – сказала она однажды.

И еще:

– Ты отличаешься от других мужчин. С тобой все так нормально.

Ее слова его поразили. Он ведь не прикладывал никаких усилий. И не делал ничего специального, чтобы ей нравилась его компания. Он просто был самим собой.

В фальшивой коже.

* * *

Амаль пригласила его остаться на ужин. Стоял знойный августовский вечер без надежды на прохладу. Центральные улицы отдавали накопленный за день жар. Окна стояли нараспашку; Мориц наблюдал за руками Амаль. Она счистила с апельсина кожуру, затем аккуратно разломала мякоть, нарезала ее и полила оливковым маслом, смешанным с корицей, солью и перцем. Нарезала мяту и финики, подсушила лаваш на плите. Элиас накрыл стол в гостиной. Амаль открыла вино и поставила пластинку. Франсис Кабрель. Je l’aime à mourir. «Я люблю его до смерти». Его взгляд запутался в ее волосах, он вспомнил о Ясмине и подумал – интересно, что она сейчас делает. Может, стоит в ночной рубашке на балконе, глядя вниз на улицу Яффо, как на реку, которая омывает ее мечты и уносит их прочь.

Мориц слишком много выпил. Элиас, положив голову ему на колени, читал комикс про Человека-паука, пока не заснул. Мориц вытер пот у него со лба, а Амаль вынула журнал из рук сына. Было сказано все и ничего. Мориц поднял Элиаса, отнес в его комнату и уложил в постель. На стене висели портреты футболистов, вырванные из журналов. Сократес, Марадона, Румменигге. И карта родины, которую Элиас никогда не видел. Все места были подписаны по-арабски. Мориц узнал Хайфу. Яффу. И сотни деревень, названия которых он никогда не слышал. Потому что их больше не существовало, они заросли лесами тишины. Но здесь, в этой комнате, они существовали.

Взгляд Морица упал на стол у окна. Кожаный ранец. Голоса с улицы звучали в темноте эхом тех ночей, когда он сидел у постели Жоэль и пел ей перед сном. Слова на иврите, мелодии с улицы Яффо. Только когда в комнату вошла Амаль, иврит сменился арабским.

Я слишком много выпил, подумал он.