На самом деле загвоздка была в источнике денег. Если это должен быть дом, в котором будут жить Амаль и Элиас, он хотел заплатить за него сам. И возможно, это должно быть в другой стране, вдали от всего этого.

Амаль положила голову ему на грудь. Он чувствовал ее волосы на своей шее, смотрел вверх на чаек, балансирующих на ветру. Его переполняло глубочайшее чувство благодарности. Счастье, настоящее счастье, – это спокойная гармония, а не взрыв радости. Никаких обещаний на будущее, никакого упоения прошлым. Счастье существует только в этот момент. И счастье Морица было настолько хрупким, что не хотелось двигаться, чтобы не разрушить его.

– Почему ты любишь меня? – спросил он.

– Ты честный, – ответила она.

* * *

На обратном пути они в вечернем свете проезжали через Ла-Гулет. Остановились перед уличным торговцем с деревянной тележкой – босоногим мальчиком с пирамидой апельсинов. Амаль вышла из машины и подошла к нему.

Мориц огляделся. Низкие дома в сицилийском стиле. Голубые ставни. Кусты жасмина у стен. Он увидел Альберта, идущего по пыльной улице, в другом, лучшем времени, как он, пришаркивая, приподнимает шляпу, приветствуя соседей, каждого на его языке. Bonjour, buongiorno, shalom, assalamou aleikum. Он видел, как Ясмина и Виктор вместе с другими детьми бегут на пляж, где уличные торговцы предлагают итальянское gelato, арабский makrout и еврейские bescoutou.

На этот раз Амаль заплатила за апельсины. Потому что они были не из Яффы, а с Сицилии. Мальчик положил в ее сумку еще два фрукта.

– Иншаллах, – сказал он, – однажды я поеду в Палестину и буду сражаться против евреев!

Ему не было и десяти, этому мальчику. Таких мальчишек миллионы, думал Мориц, от Багдада до Рабата. Сколько бы армий ни разгромил Израиль, он не завоюет сердца миллионов арабов, пока у палестинцев нет родины. Он был глупцом, полагая, будто может что-то изменить. Убийства вели лишь к большей ненависти, большей мести, большему числу смертей. Этот мальчик родился слишком поздно, а вот Мориц еще застал район Ясмины у гавани, где они вместе отмечали праздники. Это мало чем отличалось от Яффы или Хайфы из детства Амаль до того, как приплыл его корабль.

Ему подумалось, что с каждым побежденным врагом мы убиваем остатки Пиккола Сицилии и всего, что в ней было хорошего. Арабская жизнь столь же ценна, как еврейская, ни на йоту меньше или больше. Потому что на самом деле нет такого понятия, как арабская или еврейская жизнь. Есть только – жизнь.