С «Божией грозой» читатель встретится в «Медном всаднике» — ей уподоблено буйство Невы, в свою очередь служащее аналогом людского буйства, восстания — равенство между Петром и бунтовщиками здесь полное: «Все Романовы — революционеры и уравнители». Каждый император выбирает свой путь. Александр смирился, в его уста Пушкин вкладывает слова: «С Божией стихией / Царям не совладать». Аналог фразы: «Не мне их казнить». Народ в это время «Зрит Божий гнев и казни ждет». При этом поворот от петровских заветов уже заметен: если Петр отправится учиться в Европу, то Александр, согласно легенде, уйдет в глубину России — раскаиваться.

Итак, гроза, гнев, стихия, казнь назначены Богом. Вероятно, за вину Петра: ведь это у него в доме «вьются» гости-бесы. Наказания не миновать. Можно сесть на балкон в скорбной думе, можно, как генералы, отправиться «Спасать и страхом обуялый / И дома тонущий народ». Можно попытаться лично противостоять хаосу, как сделал Николай I на Сенатской площади.

И даже попробовать выиграть у случая, как орудия провидения. Как сделает Германн. В отличие от Петра он не «Божия гроза», а сама собранность. Молодой игрок ставит на кон все свое состояние. При этом он говорит, «протягивая руку из-за толстого господина», как Николай высунется не столько из-за плеча, сколько из-за брюха Константина.

Услышав значение ставки — сорок семь тысяч — Нарумов восклицает: «Он с ума сошел!» То же можно было сказать о молодом императоре, который решился выйти из дворца сначала к народу, а затем начав командовать верными правительству войсками против восставших. Чекалинский, как арбитр, ставит игроку на вид: «Позвольте заметить вам… что игра ваша сильна». Действительно сильна.

«— Что ж? — возразил Германн. — Бьете вы мою карту или нет?» Именно тут он прекрасен. Тем более что игра инфернальна. За столом «теснилось человек двадцать игроков», но на зеленом сукне «стояло более тридцати карт». Кто же невидимые глазу участники? Как в устном варианте повести «Уединенный домик на Васильевском острове», черти с рожками, зачесанными под парики? Они-то и заставят Германна «обдернуться».

Если бы тот был, «Как Божия гроза»: сначала всех победил, потом всех простил, — ему ничего не стоило бы смести со стола прежние карты и начать новую игру. Но Германн — не революционер и не уравнитель, он наследовал игру: «Мы должны были принять дела, как нам их передали». В том-то и беда, что герой продолжает прежнюю партию, с которой внутренне не согласен.

Игра задана Петром, и «палец с его руки» лишь доигрывает. Вселенная империи создана «кумиром на бронзовом коне», она чревата переворотами и возмущениями. Наследники великого преобразователя не могут выйти из заколдованного круга: они либо предаются скорби, либо губят себя в противостоянии стихиям, которые поднял пращур. Екатерина II, хоть уже наметила поворот от Петра, но продолжала пользоваться его риторикой, значит, по Пушкину, сознававшему силу слова — словом творили мир, — ничего не изменила. Замечено, что время Германна полностью зависит от времени Старухи, — каждый его шаг продиктован либо желанием попасть к ней, либо использованием ее карт, либо переживанием ее мести[518].