Не беремся судить о реальности таких обещаний. Александр Христофорович был человеком военным, долго тянул лямку до того, как достиг «степеней известных», и знал, каких усилий стоит продвижение. Прыжка не произошло, что оставило горький осадок. 1 января 1834 года в дневнике записано: «Третьего дня я пожалован в камер-юнкеры (что довольно неприлично моим летам). Но двору хотелось, чтобы Наталья Николаевна танцевала в Аничкове»[524]. Камер-юнкер по Табели о рангах среди списка придворных чинов параллелен титулярному советнику в расписании статских. В пору вспомнить молодые насмешки над графом Воронцовым, который 11 лет ждал назначения «полным генералом»…

Однако нравственная проблема для Пушкина была глубже, чем несоответствие возраста и чина или высочайшее внимание к супруге поэта на Аничковых балах[525]. По свидетельству друзей, Пушкина пришлось отливать водой, так он был взбешен пожалованием. Алексей Вульф записал в дневнике: «Самого же поэта я нашел негодующим на царя за то, что он одел его в мундир^{26}, его, написавшего теперь повествование о бунте Пугачева… Он говорит, что возвращается к оппозиции»[526].

Для человека, идеалом которого была независимость, мундир означал принадлежность кому-то. При всей любви к царю Пушкин этого не хотел. «Узнают коней ретивых / По их выжженным таврам». Мундир был для него — род тавра. В каком-то смысле надеть теперь ливрею то же самое, что прежде, в молодые годы, вступить в тайное общество. Куда, кстати, поэт стремился, в отличие от камер-юнкеров.

Но времена меняются, предпочтения тоже. Статский чин обеспечивал благородное расстояние между ним и властью. «Пиковая дама» добавляет к причинам эмоционального взрыва еще и ожидание нового производства. В эпиграфе к шестой главе Пушкин сам показывает, какого чина ждал — советника. Во всяком случае, хотел числиться на статской службе, никак не на придворной. «Желал бы [я] быть лицом советовательным и указательным»[527], — как писал Вяземский царю.

Вернемся к видениям Германна. Туз персонифицировался перед ним в образе пузатого мужчины. В момент столкновения с мятежниками на Сенатской площади толстым, пузатым выступал соперник Николая — цесаревич Константин Павлович, именно он выглядел солидным господином или «старым котищей», как назвал его декабрист Александр Иванович Якубович. В 1833 году, когда работа над повестью была закончена, брюшко появилось уже и у императора, и у самого поэта.

Следует учитывать, что туз обозначал не только мага, но и «шута на ярмарке», певца. То есть самого Пушкина. Его пестрая одежда — разная с разных сторон — показывает, что он способен носить гербы и цвета борющихся между собой партий, говорить с людьми по обе стороны баррикад, поскольку видит хорошее у всех конфликтующих[528]. Это ли не положение поэта после разгрома тайных обществ? Что подтверждает его диптих «Стансы» и «Во глубине сибирских руд».