Потом, когда Она уже училась в школе, Она часто забывала о том дне, но он, этот день, возвращался вновь и вновь.

Она хотела быть такой же как все, но ничего не получалось, старалась всем помочь, но все только подсмеивались над ней. Она даже привыкла, смирилась, и уже не злилась.

Скажем, в классе, то ли всерьёз, то ли в шутку, обсуждали, может кто-нибудь из школьников спрыгнуть со второго этажа, а потом вдруг вспоминали – Она, только Она – и все начинали дружно смеяться.

Откуда они могли знать, что всё так и было?

Потом опять, то ли всерьез, то ли в шутку, высчитывали, кто может допрыгнуть до потолка, и сразу все прозревали – только Она.

Она не могла им объяснить, что они не правы, вниз она могла прыгать, только не верх, не было этого «верха» в её теле.

Потом вновь, то ли всерьез, то ли в шутку, выясняли, кто может вывести из равновесия учителей своими глупыми вопросами, конечно, Она, все единодушно, радостно выкрикивали её имя.

И опять Она с ними соглашалась, хотя не понимала, почему это так смешно, и почему так радостно.

И так до бесконечности. Шут гороховый, не мальчик и не девочка.

Девочки шушукались, сплетничали, она пыталась делать то же самое, но над ней начинали смеяться, и они были правы. Ну как можно было с таким носом, с такой формой мочки уха и всем остальным, сплетничать о мальчиках, как все другие девочки.

В мальчишеское сообщество её тоже не пускали, да и не очень её тянуло к ним, не мальчик же она, в конце концов. Она бы с удовольствием играла бы с ними в круговую лапту, даже в футбол, но грубости не переносила. Любое сквернословие приводило её в уныние, любые мальчишеские сальности её коробили, а мальчики только этим и забавлялись, им нравилось, что она мгновенно краснела до самых мочек ушей.

Может быть, в этом неприятии грубых двусмысленностей и проявлялась её женская природа. Кто знает?

А во всем остальном…

Потом, много позже, она будет завидовать многим женщинам, ей будет казаться, что она недостаточно женщина, она будет стыдиться этого, может быть, по этой причине она будет казаться окружающим холодной и равнодушной, за исключением того единственного раза, когда ей скажут, что она красива, красива именно с этим носом, с этой формой мочки ушей и фаланги пальцев на ногах.

Но это было позже. Много позже.

Если не считать этих постоянных издёвок, школьная жизнь проходила без особых встрясок.

Отметки у неё были так себе, хотя была Она не глупа и трудолюбива, но высокие отметки как-то не вязались с её натурой и с её амбициями, вернее с отсутствием амбиций.

Матери было не до неё, после смерти отца забот у ней прибавилось, приходилось работать и в ночную смену, так что главной её заботой стало одеть и накормить своих девочек, неважно как накормить и как одеть, только были бы одеты и сыты, а до уроков дело не доходило, к счастью матери, девочки особенно её не докучали.