«Ничего не изменится, ничего не изменится».
…слова, которые нередко можно услышать и сегодня и среди элиты, и среди обычных людей, контрапунктом к навязываемому сверху самодовольству и самоублажению…
Жизнь берёт своё, но это уже жизнь без жизни, жизнь как траурный ритуал.
Наступает весна, сельчане снова бросают семена в землю, подростки рядом с женщинами, бросают семена в молчании, полуголодные настолько, что как горько шутит один из них, раз в неделю не могут пойти до ветру, чтобы опорожниться.
Сам писатель охвачен апокалипсическим ужасом и не пытается его скрыть.
…театр масок
театр масокА теперь попробуем посмотреть на происходящее, как на театр масок. Или как на клоунскую репризу в духе Федерико Феллини[881].
Туберкулёзный пророк в возрасте сорока лет играет на свирели, но не выдерживает музыкальных иносказаний, переходит на речь, нервную, беспокойную, тревожную, захлёбывается от собственной речи.
Погибли все его близкие, понимает, скоро погибнет и он сам, всё равно решил перешибить «истребительный батальон».
Рыжий клоун[882]? Возможно. Если хватит сил не демонизировать «истребительный батальон», и хотя бы улыбнуться безумной дерзости безнадёжно больного человека.
Другой юноша, большой, красивый, нежный, чувствительный.
Девушки так и рвутся постоять рядом, но он слишком близко их не подпускает. Сквозь них прорывается запах женщины, а он ангел, в прямом и переносном смысле слова. Запах всего земного ему чужд.
Не выдержал потрясения, мать для него была не просто мать, много больше, за порогом земной предустановленности жизни, взорвался диким рёвом, потом на самом краю мрачной бездны мира, остановился, окончательно перешагнул за грань земного, буквально сошёл с неё, как сходят с ума, вернулся в свой ангельский облик.
Только и осталось им, играть на свирели-шимшеде, пытаясь передать людям важный звукосмысл.
Белый клоун? Возможно. Если хватит сил разглядеть некое комическое начало в превращение земного юноши в бестелесного ангела.
Только и осталось им вместе идти по жизни.
Пока одного из них не изрешетят пулями.