Так или иначе, окликнула Газанфара. Позвала в дом.

…Те зримые-незримые, Хор, который сейчас спрятался по домам, не преминул позслословить:

– Жена цирюльника состарилась, этому сукиному сыну не нужна стала. Подавай ему молодуху. А и эта молодуха, тоже хороша, сама схватила за руку, потащила в дом, «заходи дядя Газанфар». Ничего не скажешь, хорош дядя!..

Муслим сам не заметил, как вышел из дома, бросился к дому невесты, вошёл во двор.

Газанфар увидел его, обрадовался.

– Иди сынок, иди, посидим.

Муслим не мог ему отказать.

Скатерть постелили прямо во дворе, на траве. Что-то из еды, несколько гроздьев винограда, несколько ломтиков арбуза.

Газанфар открыл чемодан, вытащил бутылку водки, попросил у невесты два стакана, налил.

– Выпьем, сын мой, выпьем!

Муслим снова не смог ему отказать.

Выпили. Поели. Снова выпили.

У Муслима развязался язык. Поговорили о житье-бытье, о том, как живёт в городе сын Газанфара, как взял к себе свою мать.

Муслим говорил. Газанфар слушал.

Но о том, где все эти годы провёл Газанфар, не было сказано ни слова.

Бутылку всю выпили, Муслим замолчал.

Газанфар некоторое время тоже молчал, а потом, ни с того, ни с сего, вдруг сказал:

– Говоришь, значит, Абиль покончил с собой?!..

Но Муслим этого не говорил. И в разговоре они ни разу не произносили имени ни Абиля, ни его жены.

Газанфар неожиданно встал: