Но с того дня люди перестали здороваться с цирюльником Абилем.

Только хихикали.

Кто бы не встречал Абиля, хихикал. Кто бы не приходил стричь свою голову, хихикал. Кто бы не приходил брить своё лицо, хихикал.

Не хихикал только один человек, мясник Газанфар.

Когда началась война, всех мужчин села забрали на фронт. Только цирюльника Абиля не забрали. Кровь у него жидкая – говорили – не сворачивается!

Время было тяжёлое, лица у всех были мрачные, никто не смеялся, только когда узнали о болезни Абиля, все засмеялись.

Захихикали.

Действительно, болезнь у Абиля была странная. Если бы взяли его на войну, если попала бы в него пуля, даже не в голову, в руку, в ногу, бедняга мог погибнуть, кровь его вытекала бы до тех пор, пока душа не отделилась бы от тела…

Оставим мужские дела, оказывается Абиль и не человек вовсе, так, бурдюк с дошабом[949], проткнешь, никак не остановишь, весь дошаб вытечет…

Так вот, ушли мужчины на войну, остался цирюльник Абиль.

Он старался заменить всех мужчин, с утра до вечера бегал по разным поручениям. Если где-то нужна была мужская сноровка, звали на помощь цирюльника Абиля, если где-то нужна была мужская сила, звали на помощь цирюльника Абиля.

Дай Бог силы цирюльнику Абилю, если не он, кто бы выполнял в этом селе мужскую работу.

А однажды, когда цирюльник Абиль проходил мимо дома Газанфара, он услышал странные звуки. Заглянул Абиль во двор, и увидел плачущих женщин, и рвущую не себе волосы жену Газанфара, с похоронкой в руках.

Абиль заметил, что среди плачущих женщин нет его жены, обрадовался, но чему обрадовался, сам не понимал. С этой радостью он и возвратился домой.

Жена его забилась в угол дома и плакала навзрыд.

Абиль знал, почему жена его плачет, знал, о ком она плачет.

– Не плачь! – сказал он.

Жена его уже не плакала навзрыд, а только всхлипывала.

– Не плачь! – снова сказал Абиль.

Жена его уже не всхлипывала, только плечи её дрожали.