Розалин вернулась домой официально зарегистрированным избирателем Соединенных Штатов Америки. Все мы вечером сидели за столом, дожидаясь ужина, пока она лично обзванивала каждую из «дочерей».

– Я просто хотела сказать, что теперь я зарегистрированный избиратель, – повторяла она каждый раз, потом возникала пауза, а потом она говорила: – За президента Джонсона и мистера Хьюберта Хамфри, вот за кого! За мистера Писсуотера я голосовать не собираюсь! – и каждый раз Розалин хохотала, словно это была лучшая шутка на свете. И повторяла: – Голдуотер – Писсуотер, дошло?

Это продолжилось и после ужина. Как раз когда мы думали, что Розалин уже и думать об этом забыла, она ни с того ни с сего восклицала:

– Я подам свой голос за мистера Джонсона!

Когда она наконец угомонилась и пожелала всем спокойной ночи, я проводила ее взглядом. Она поднималась по лестнице в своем красно-белом «избирательном» платье, и я снова пожалела, что меня не было там рядом с ней.

Сожалениями горю не поможешь, говорила Августа Джун, ты же знаешь.

Я взбежала по лестнице и обхватила Розалин со спины, остановив ее на полушаге, стоящей на одной ноге, нащупывающей другой следующую ступеньку. Оплела руками ее талию.

– Я тебя люблю, – выпалила я, даже не успев понять, что собираюсь это сказать.

Тем вечером, когда кузнечики, древесные лягушки и вообще все музыкальные создания распелись и заголосили во всю мочь, я бродила по медовому дому, ощущая какое-то лихорадочное возбуждение. Было десять часов вечера, а меня, честное слово, так и подмывало отскрести полы и отмыть окна.

Я подошла к полкам и выровняла банки с медом, потом подмела полы, даже под накопительным баком и генератором, куда никто, похоже, не совался с веником лет пятьдесят. Усталости по-прежнему не было, поэтому я сняла постельное белье с топчана и сходила в розовый дом за чистым, стараясь ступать на цыпочках и никого не разбудить. Заодно прихватила тряпки для пыли и чистящее средство – вдруг да понадобятся.

Вернулась в медовый дом – и сама не заметила, как втянулась в самую настоящую «генеральную уборку». К полуночи все вокруг сияло и сверкало.

Я даже перебрала свои пожитки и избавилась от некоторых вещей. От старых карандашей, от пары написанных мной рассказов, слишком позорных, чтобы давать их кому-то читать, от порванных шортов, от расчески, у которой недоставало большей части зубьев.

Потом собрала мышиные косточки, которые хранила в карманах, осознав, что мне больше не нужно таскать их с собой. Но мне было ясно, что и выбросить их просто так не годится, поэтому я перевязала косточки красной резинкой для волос и положила на полку рядом с вентилятором. Еще с минуту смотрела на них и дивилась тому, что можно, оказывается, привязаться к мышиным костям. Потом решила, что просто иногда человеку нужно с чем-то понянчиться, вот и все.