Я завернула вещи матери в рассыпавшуюся от ветхости бумагу, уложила обратно в шляпную коробку и накрыла крышкой. Легла на пол на живот и, пока заталкивала коробку под топчан, обнаружила под ним кучку мышиных косточек. Выгребла их и промыла в раковине. Потом ссыпала в карман и стала носить с собой. Зачем – я и сама не знала.

Когда я просыпалась утром, первая мысль всегда была о шляпной коробке. Словно моя мать пряталась там, у меня под кроватью. Однажды ночью мне пришлось встать и отнести ее в противоположную часть комнаты. Потом я сняла с подушки наволочку, засунула в нее коробку и туго завязала резинкой для волос. Иначе просто не могла уснуть.

Я приходила в розовый дом, чтобы воспользоваться ванной и туалетом, и думала: Моя мать сидела на этом самом унитазе, – а потом ненавидела себя за то, что думаю об этом. Кому какое дело, куда она садилась, чтобы пописать? Ее ведь совершенно не волновало, где и как это делаю я, когда она бросила меня с миссис Уотсон и Ти-Рэем.

Я старалась правильно настраивать себя. Не думай о ней. Все кончено и ушло в прошлое. А в следующую минуту, Богом клянусь, я представляла ее в розовом доме или у стены плача, вкладывающую свои беды в щели между камнями. Я была готова спорить на двадцать долларов, что где-то там, в трещинах и складках, есть имя Ти-Рэя. Может быть, там было и имя Лили. Жаль, думала я, что ей не хватило ума – или любви, – чтобы понять, что у каждого на свете есть сокрушительное бремя, вот только не каждый отказывается от своих детей.

Должно быть, я на какой-то странный лад любила свою маленькую коллекцию обид и травм. Они дарили мне некое истинное сочувствие, ощущение, что я особенная. Я была девочкой, брошенной собственной матерью. Я была девочкой, стоявшей коленями на крупе. Вот какая я была необыкновенная.

Сезон комаров был в самом разгаре, так что я, проводя время у реки, только и делала, что отмахивалась от них. Сидя в густых фиолетовых тенях, я доставала из кармана мышиные косточки и перебирала их в ладони. Смотрела на предметы до тех пор, пока, казалось, не начинала сливаться с ними. Иногда я забывала пообедать, и Розалин отыскивала меня в лесу, прихватив с собой сэндвич с помидорами. Когда она уходила, я выбрасывала его в реку.

Временами меня неудержимо тянуло лечь на землю и представить, что я лежу в одной из гробниц-ульев. Это были те же чувства, что и после гибели Мэй, только усиленные в сотню раз.