Я думала, что буду писать нехудожественную литературу до конца жизни. Ах, но нельзя недооценивать силу отвергнутой мечты! Думаю, внутри каждого из нас должно быть место, куда мечты уходят, чтобы ждать своего часа. В начале девяностых моя старая мечта писать беллетристику всплыла на поверхность. Честно говоря, поначалу ее неожиданное возвращение и привлекало, и отталкивало меня одновременно. Привлекало – потому что это был искренний импульс, исходивший изнутри, и с ним была связана настоящая страсть. А отталкивало потому, что я, грубо говоря, боялась, что не потяну. Эта дилемма вынудила меня договариваться со своим страхом.
Я вошла в роль подмастерья писателя-беллетриста. Я читала огромное количество художественной литературы и взялась за изучение ремесла творческого письма. А самое главное – я практиковалась: писала рассказы и переписывала их заново.
Теперь, конечно, я не могу представить свою жизнь в отрыве от художественного творчества. В таком случае буду ли я еще писать мемуары? О, несомненно! У меня по-прежнему есть потребность создавать нарратив своей жизни. Продолжать писать его до тех пор, пока я не увижу, чем это обернется.
Все началось с рассказа, написанного в 1993 году. Уже тогда мне хотелось превратить эту историю в роман, но я только-только начала заниматься художественной литературой, и мне казалось, что нужно подольше поработать как подмастерье, прежде чем браться за большое художественное произведение. Я временно отложила этот рассказ в сторону. Несколько лет спустя меня пригласили провести чтения моих беллетристических работ в Национальном клубе искусств в Нью-Йорке. Я откопала для этой цели свой старый рассказ, «Тайная жизнь пчел». После чтений мною вновь овладело желание превратить его в роман. Я все еще не чувствовала себя готовой, но подумала, что можно вообще никогда не ощутить этой готовности, а ведь я не молодею.
Чтобы завершить роман, мне потребовалось чуть больше трех лет. Работа заключалась в поиске равновесия между категориями, которые мой наставник Леон Сурмелян называл «мерой и безумием». Он указывал, что работа над беллетристикой должна быть смесью этих двух компонентов. Мне это замечание кажется совершенно верным. С одной стороны, я опиралась на крайне скрупулезные «меры» – разработку персонажей, схемы сцен, планы розового дома и медового дома. У меня был большой блокнот, в котором я разрабатывала основополагающую структуру книги. Однако в большей степени я полагалась на старания создать «безумие», которое представляется мне необъяснимой и заразительной магией, каким-то образом вливающейся в произведение. Еще до начала работы над романом я создала коллаж изображений, привлекавших мое внимание своей яркостью. В их числе были розовый дом, троица афроамериканок и стена плача. Я поставила этот коллаж на свой рабочий стол, еще не представляя, как эти вещи проявят себя в романе – и проявят ли вообще. Также я часто уходила от рабочего стола, усаживаясь на террасе с видом на ручей позади нашего дома и уходя в поток грез об этой истории. Я считала это настоящей работой.